Вот рассказ новый
Юлия СТАРЦЕВА
- СТАРЦА ГРЕГОРЬЯ ЧУДЕСА ПОСМЕРТНЫЕ
- Рассказ
«По-доброму, по-хорошему…»
Поговорка Распутина
Поговорка Распутина
Нет, не люблю я Царского Села, недаром двадцать лет меня туда не тянуло. Павловск холмистый милее и уютнее, Петергоф с водомётами, укромная Александрия отраднее, пусть там не бродят тени великих поэтов.
В тот сентябрьский день казалось, что лето ещё будет долго-долго, пригревало спину солнце, и я сняла плащик. «Напрасно, солнце низко», предостерег мой спутник. Летели осенние паутинки, обочины дорог желтели опавшими листьями.
Как шли Екатерининским парком — любимое кольцо с розовой крупной жемчужиной у меня ещё на пальце сияло, — потом по снимкам проверяли, — но едва зашли в Александровский парк, немного погуляли, сели на скамью, спутник мой возьми да и скажи: «Сейчас на могилку к старцу пойдём». Я на руки себе невзначай взгляд бросила и ахнула: жемчужина пропала! Золотой ободок с финтифлюшками-листиками на пальце, а сердцевины, перла драгоценного, как не бывало. Вокруг некошеная трава, мухоморчик круглится красный, прикинулся опавшим яблоком, сыроежки; крупная квакушка лениво ушла в кустики. Она, видно, жемчужину и унесла. Ах, вот так дань взяло с меня Царское... Поискали без толку раз и второй, пошли стернёй да суглинком.
Рядом грибники шли с корзинами, мы в шутку их назвали «Искатели жемчуга». Друг шутил: коли найдут, скажут: «Нашли старинную жемчужину с отверстием, розовую, с платья Екатерины Второй!» — и родится новая легенда о царскосельском парке.
…наипаче следят, кто ищет бисера…
Расстроилась мало не до слёз. Друг рассказывал в утешение: «А вот в детстве — мне лет двенадцать было — вышел такой случай: рассматривал я дома старинную медную печатку для писем, с персидскими надписями, фамильную реликвию, и вдруг треск и темнота: по всему дому пробки выбило! Включили свет, а печатки нет нигде, уж сколько мы с родителями её искали потом, видно, джинн унёс».
«Ах, видно, быть беде: ты меня разлюбишь».
«Нет, никогда не разлюблю».
Добрели, спотыкаясь, до места, куда, как доносили рр-революцьонные солдаты-иуды, «бывшая Царица и княжны часто ходят плакать на воздушную батарею».
«Это была земля Вырубовой».
«То-то ножки мои еле ходят…»
Там железная свещница с песочком и иконками устроена, как у Блаженной Ксении на Смоленском кладбище. Памятный крест на месте пустой могилы. Зажгла свечки, оставленные благочестивыми паломниками, огоньки метались, но не гасли под сильным ветром, приписала на чужом листке со смешным грифом «Место для гениальных мыслей» записочку Григорию Ефимовичу, посидели мы на кривенькой лавке. Ах, окаянство наше…
«Бог есть Любовь.
Ты люби!
Бог простит!» — вспомнила вслух изречение старца Григорея, «рачителя блудных жен», и почуяла некое душевное утешение, как ветерок лёгкий.
«Значит, старцу зачем-то моя жемчужина занадобилась!»
«А вот пишут, будто бы Юсупов заманил старца к себе не токмо обещая Ирину показать, но и жемчужину фамильную – «Пеллегрину»».
(Дома убедилась, складно врут в жёлтой прессе: «Пеллегрина» – искаженное «Пилигрима», то бишь «Странница», «Паломница», а у самого Григория Ефимовича автобиографический опус называется «Житие опытного странника», есть странные властительные связи, есть.
Он говорил в «Мои мыслях и размышлениях»: «Вот пример Божий: насколько душа человека драгоценна, разве она не жемчужина?» – вторил евангельскому слову: «Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, нашед одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее». Часто поминал опытный странник «бисер чтимый».)
Ушли из Царского, не повидав ни Екатерининского дворца, ни пруда лебединого из-за китайских орд. Мимо плыли достоевские луковки церквей, ухватясь за них, народ-богоносец мог из бездны выбраться да размыкать горе луковое, но предпочёл вавилонский зиккурат по Щусеву веленью, по вражьему хотенью.
Обедали в итальянском кабачке «Фортунато» на Оранжерейной улице, разговор затеялся снова: напоказ протягиваю руку с перстнем, лишённым розового перла, к другу и говорю: «Да-а, старец силён...» В тот самый миг за стойкой бармен роняет поднос с кипящим кофе, чаем, напитками. «О, старец такое любил устраивать!» (бой посуды и зеркал) — сказал насмешливо мой друг.
«Не будем больше говорить непочтительно о Григории Ефимовиче!» — поспешно сказала я.
«Пиши рассказ!» — сказал друг.
«Выйдет пара к петербургскому рассказу о цветаевском кольце с нефритовой лягушкой», — заметила я.
Под унылое звяканье прибираемых осколков посуды отобедали, а там чудный летний день перешёл в осенний вечер с холодным дождем.
…Кстати прибавлю не токмо о потере, но и о находке странной. В детстве играли с подружкой за домом, на Талнахе, в Заполярье, вдруг под башмаком, в грубом гравии, нечто блеснуло. Тяжёлый, большой кулон серебряный с неизвестным мне тогда изображением, набоковски-остроумное предвестие нового места жительства. Отчеканена корабельная фигура девы с Ростральной колонны, да волны невские, да чайки в небе. Но что мы знаем? (Петербурга я — опосредованно-книжно — в детстве не любила.) Не постигаем рисунка нитей судьбы, простых и изящных, как паучье кружево в лесу. «Ах, Боже мой, как всё было ясно и просто устроено Тобой!» — воскликнем однажды и преобразимся.
И чайки исходят кошачьими воплями на соседней крыше, и Нева плещет близко.
12-17 сентября 2019 г.
Петербург