Борис БУТКЕВИЧ (Борис БЕТА)

Худ. Василий Милиоти. Портрет Александра Блока

ВСТРЕЧА С БЛОКОМ

Москва, столичная, уличная, пела наступление вечера в августе и торопилась петь — и подпевало глухо в зеленом небе, где много выше, чем пыль, рождались звезды; и им подражая, зажигались вокруг вокзала округлые луны фонарей...

Да, нечто весеннее открылось мне в этот вечер августа на вечернем Курском вокзале! Вид Севастопольского поезда — хмель дорожных предвкушений... Совсем майская луна одымила трепетно и дерзко всех этих с шорохом и в разговорах вблизи вагонов; а вагоны сквозили окнами, показывали заманчиво верхние диваны, веяли дорожными сквозняками. И опять лакировка коридорных фанер, новизна жилья, пробное шипенье тормозов в открытое окно...

Повторяю, голова моя кружилась. Как вдруг я был обязан носильщику, осчастливленный вышел в коридор. И опять лакировка, как стеклянный шар гипнотизеру.

— Идет, идет, — замирающе проговорила барышня у соседних дверей, — и мне почудился театр, запах кулис и гимназистка, у которой сегодня косы не опущены, а подняты на голову, как волосяная корона.

Увидал я, что с площадки в коридор заходит женщина гибкая, сероглазая, опустившая низко к бровям кибитку шляпы, откуда глаза мерцают, как драгоценные камни. А рот ее, губы подрисованные были торжественны своим верхним изгибом, были, как герб. Сквозь запах и шорох, очарованный, успел я прочитать надпись на белой книге, которую прижимали к невысокой, слабой груди тонкие пальцы: «Стихи о Прекрасной Даме».

— Ах, вот оно что, — вскричал во мне испуг, и стал я видеть сквозь кружево сердцебиения, что идет вслед этой прекрасной даме человек довольно высокого роста, актерски легкий, медленный в манерах. Он снял шляпу и шел с открытой головой, — и я загляделся на эту голову. Да, шел на меня невиданный слепец, слепая голова греческого бюста, лицо очень бледное, без чувства или почти надменное полными губами и удлиненным подбородком. А волосы этого лица были рыжи — сияющий венец аполлонов!.. И, надвинувшись, прозрели широкие глаза: как закопченное стекло в затмение, отразил мне темный взгляд влажно и глубоко — вид далеких снегов.

Я рванулся к соседке у двери.

— Это Блок? — спросил я очень живо.

Она не поняла и изумилась. Я повторил еще раз о Александре Блоке — ведь это он прошел? Она пожала плечами — она видела Алчевского, тенора Алчевского.

— Но у него рыжие волосы, — возражал я.

— Рыжие? Почему рыжие? — изумлялась она.

— Тот, который прошел с дамой?..

— Но Алчевский был без дамы, — ответила барышня уже сердито.

Я бросился по вагону: Блока не было ни в одном купе.

Я метнулся дальше — через площадку. Блока не было. Его не было нигде до конца поезда, до багажного вагона, — я остановился перед темной стеной.

Уже мотало ходом. Уже несло искры поверх, отставали назад мазутные лужи, ряд вагонов, усиливая звук, помчал рядом, оторвался, и другие помчались...

— Но почему мне причудился Блок? А может, он был, но слез провожать кого-нибудь? — думал я, смотрел сквозь круженье огненных искр на глубокие холодные звезды...

А может быть, этого ничего не было.

12 марта 1922 г. Океанская.