yu_sinilga (yu_sinilga) wrote,
yu_sinilga
yu_sinilga

Categories:

"Ульяновск, Лехаим!"

Никогда, даже в советский журнальный голод, даже на каникулах у бабушки в Сибири, не читала "Дружбу народов" — какой-то "Дата Туташхиа" лежал на растопку у печки... или то был "Дерсу Узала" я тебе не всё сказала. Наперед известно содержание: вначале роман-эпопея "Кишлак кипел взволнованными декханами", затем непременные стишки о заре новой жизни, — "а меж арыков и аллей идёт гулять ишак", — переводы с подстрочника, выполненные каким-нибудь корыстолюбивым майкопским стилистом, в конце, под видом критики, юбилейная ода местному аксакалу ("Шараф Рашидович сочетает дар руководителя края с поразительным поэтическим талантом... автор сорока поэм...").

Но чему быть, тому не миновать. Довелось приобщиться к прекрасному с подачи критика Елены Иваницкой. Пишет, что хохотала вслух в читальном зале Библиотеки, так её насмешил первый опус молодого дарования А. Леонтьева "Варшава, Элохим!", а тут и второй подоспел, "Москва, Адонай!"

См. разбор первого романа у Инессы. Начало разбора второго опуса.

А я вот героически полуодолела вторую часть бубликации.


Советский значок "Друг детей".

Сначала цитаты, много цитат:

«Обгрызенные (кто их грыз? Ю.С.), покривившиеся почтовые ящики хохотали девушке вслед, бросали в спину хлёсткие номера квартир, презрительно свистели пыльными щелями и оторванными дверцами, кривлялись ржавыми пятнами, похожими на искажённые от смеха рты».

«Когда поезд остановился, действительно в числе прочих пассажиров в поезд вошла теща Сизифа: похожая на розового поросенка, она ввалилась в двери и начала вертеть головой, рыскать по вагону глазками. Сизиф сжал ягодицы, напряг скулы и кулаки — сам того не ведая, он почему-то всегда группировался подобным образом, если к нему подходила мать его супруги, причем это происходило как-то рефлекторно, а главное — с каким-то зацикленным постоянством. Из года в год присутствие тещи вызывало в Сизифе одни и те же позывы. Замечать за собой данную странность Сизиф начал только недавно, и теперь после каждой встречи с ней давал себе зарок отучиться от этой дурацкой, какой-то слишком уж не мужественной привычки, мысленно делал это, сжигал, как говорится, все мосты, махал шашкой, поэтому считал уже дело решенным, но вот мясистая физиономия тещи снова приближалась, настигала, заглядывала в глаза и обнюхивала, а Сизиф даже не успевал овладевать собой, он снова сжимал ягодицы, напрягал скулы и кулаки» —  персонаж пукнуть боялся, с позывами?

«Похожая на вскипевшую кастрюлю, она бодро побрякивала головой, как крышкой, так же вспенивалась и без конца бренчала, пузырилась, плевалась и дребезжала, раскачивая своими крутыми, почти эмалированными (так сильно они блестели) боками».

«Сизифу вспомнилось детство: тетрадка с мягким голубым переплетом, куда он в начальных еще классах вливал свое щемящее тепло... Тетрадка, ты моя, тетрадочка, где ты сейчас? Где?»


«…встретилась взглядом с Арсением, моментально скинула броню — огнедышащая неприступность сменилась игривой улыбкой нашкодившей девочки — той, какую показывала лишь тем, кого допускала извне» «извне»? «Внутрь», может быть, тов. графоман?

И красавицы героини у него своебразные: «…особенно часто ее дразнили «старушкой» за выступающий кадык». Кадык? У женщины? Ох и затейники учатся нынче на ВЛК!

«Попадающиеся на обочине аборигены с никотиновыми лицами мелькали в окне черными куртками и недоброжелательными взглядами, жалили крапивой, с презрением  обнюхивая незнакомую иномарку».

«…на нее смотрел востренькими, прищуренными глазами смазливый участковый, похожий на оберштурмбаннфюрера Адольфа Эйхмана, только с прыщавым лбом. В костлявой фигуре мужчины было что-то от вяленой щуки».

Немного секса:

«Когда заикнулась об уходе, долго таскал по комнате за волосы, чтобы не оставлять синяков, потом раздел, привязал обеими руками к батарее, изнасиловал и, раздвинув ноги, затолкал во влагалище рукоять ножа — в следующий раз пообещал вставить лезвие». В первом опусе аффтар тоже рукоятил-рукоблудил.

«Лобком ощутила, как внизу сквозь белье в нее упирается, нетерпеливо втискивается распаленная мужская энергия, затвердевшая в пульсирующем сплетении мышц и сухожилий».

«Провела рукой по щеке актера. Он лежал рядом — бугристый, широкий и теплый, как конский круп. Волосатая грудь и огромные ступни ног с кривыми шишковатыми пальцами делали его похожим на большое сытое животное, которое пытается отдышаться».


«Прелое чувство ревности ядовитым душком начало расползаться по кухне: актер не ощущал запаха резаных овощей, он вдыхал жестокую горечь самки, которая хочет самоутвердиться, ощутить себя единственной и незаменимой, особенной».

«Вспомнились любимые родинки у нее над пупком и на лобке. Орловского давно давило собственное воздерживающееся тело, теснило молодыми соками: тоска по Лиле все только усугубляла и еще сильнее расшатывала. Да и Сарафанов со своими безотказными подружками и губастыми проститутками постоянно подливал масло в огонь.
— Давай, — сдержанно улыбнулся.
Глаза Лики довольно заблестели».


«В раковине снова затемнели слипшиеся локоны» вот так волосопад у героини!

Также у него на Таймыре есть деревни, в зоне вечной мерзлоты, на лавке совокупляются не кот с кошуркой, а коты, alma mater — звание бандерши в борделе... Лепит сравнения без участия головного мозга:

"Белесая грунтовка ждала первого прикосновения кисти — сосредоточенная и внимательная, как хороший священник перед исповедью, она готовилась принять в свое монохромное пространство стремительность цвета, ждала, словно женщина, предчувствующая мужское семя с жаждой счастливого подчинения".

И ещё так трогательно, по-графомански, объясняет: герой лакает кофе, "чтобы воспрянуть, взбодриться" (а мы-то думали: чтобы уснуть!), а если рожу намазать синей масляной краской, "видимо, начнётся раздражение". (Если выпить пузырёк с надписью "ЯД", рано или поздно почувствуешь лёгкое недомогание, Алиса.)

Про "одинокие билеты, набившие оскомину к тридцати шести, всё навязчивее превращаясь в тревожный звоночек", я уже имела удовольствие упоминать. Ощущение от этой "гипнотической прозы" такое, как будто наркоман, нализавшийся "кислоты", решил переписать "Роман-газету" 70-х, секретарскую макулатуру. В целом, ад. Сюжета не пересказываю за неимением оного: ну, уморил жалкой смертью двух младенцев, повесил героиню, другую в роддоме погубил, третью отправил под грузовик ("хрясь и пополам!"), ухлопал художника, приласкал актёра, кого-то изнасиловал... "Он пугает, а мне не страшно", сказал босоногий граф и снова превратился в книжный шкаф.

А вот это он явно о себе пишет: «выстрадал право связать свою жизнь с искусством и обрел в этом счастье.
Это я, Господи! — сказал … вслух.
— Москва, Господи! — откликнулось ему, будто эхо, — Адонай!»

И ведь обрёл-таки счастье, по протекции критикессы Баллы ("гипнотическая проза!").

И ещё цитата из опуса "строгого юноши": «Если я самый пригодный среди них, там что за отморозки-то вообще были?» —  этот вопрос хочется адресовать редакции «Дружбы народов», Ульяновскому совещанию молодых писателей и лично Евгению Анатольевичу Попову, выдавшему Артемию Леонтьеву в Казани звёздный билет в творческую жизнь. С  надеждой на дальнейшие успехи.
Tags: "Что убо речеши? le cauchemar!", проблемы пола и потолка, проклятые графоманы, самозванцы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments