Чтение на Чунга-Чанге
Любопытная тенденция: ведущими библиотечных блогов набирают унылых дур с диким самомнением. Интересно, зачем?
Поставила в комментарии ответом на эту пафосную глупость цитату из рецензии Кузьменкова (вот эту самую), подруга Инесса — две ссылки на свои разносы степановской безразмерной саги, в ответ библиотечная мурзилка всё потёрла и нас забанила.
Не надо, сибирские девочки, пресмыкаться перед московскими евреями, будь они даже хозяйками "Колты". Книжка степановская всё равно уныла и бездарна, а московский сбор литпремий — распил и коррупция. Очень провинциально у вас выходит, и не по-красноярски, а Ужуром отдаёт или Уяром... Сибирским селом.
Мария Степанова до сих пор была известна тем, что постоянно учиняла словам обрезание: «И весь он был, как воск, / Когда тогда приехал перевозк». В добрые времена такую лирику пародировал Александр Иванов, сейчас ее активно премируют и в России (подозреваю, за место работы автора), и в Европах (подозреваю, за пятую графу).
Сейчас М.С. имеет все шансы пополнить коллекцию регалий «Большой книгой». Сервильные рецензенты уже приклеили к «Памяти памяти» ярлык «лучший русскоязычный роман года». Хотя каким боком эта скуловоротно тоскливая эссеистика похожа на роман, знают лишь сами критики.
Теоретически «Память» – семейная хроника. Но авторесса знает о своих предках невыносимо мало. Прадедушка Залман варил мыло, бабушка Дора варила гороховый суп, а тетя Галя варила кофе и писала на редкость содержательный дневник:
«Только что замочила полотенца и ночнушки и др., что надо, кроме темного. Постельное позже. До того унесла все с балкона. За окном +3°C, вдруг овощи бы замерзли! Почистила тыкву и пока в короб ломтями, буду морозить».
Вместо персонажей здесь – анемичные призраки, вместо портретов – силуэты, размытые до полной акварельности. Не Бог весть какой аттрактант. Но для Степановой оно и не важно: бабушки, дедушки, а также разные прочие кузины и кумовья – лишь предлог для неукротимой логореи с навязчивой претензией на интеллектуальность. К дневнику тети Гали на живую нитку пришит дневник Сьюзен Зонтаг, к французским вояжам прабабушки Сарры – французские вояжи Шарлотты Саломон. М.С. самовыражается на разрыв аорты, во всю толщину БСЭ и во все мегабайты Википедии: Мандельштам под ручку с Зебальдом, Корнелл в толпе обэриутов, Цветаева верхом на Рильке, Пруст в обнимку с Лениным, – и кто еще там? В итоге имеем классику российской интеллектуальной прозы – «Взгляд и нечто», издание сто сорок мохнатое, исправленное и дополненное:
«Человек, переписавший от руки Дон Кихота, становится немного Сервантесом».
«Жилье – борхесовский алеф, монструозная аллегория правды, месиво нерасчищенных фактов и версий, так и не обретшее чистый порядок истории».
«В известном смысле любой портрет хочет быть фаюмским – тем, что предъявляется, как паспорт, на границе жизни и послесмертия».
Николай Александров, говоря о «Памяти памяти», объявил: «Это, правда, событие. Для тех, кто умеет читать». Перевожу на разговорный русский: редкий читатель долетит до середины… Прошу срочно вызвать перевозк.
Поставила в комментарии ответом на эту пафосную глупость цитату из рецензии Кузьменкова (вот эту самую), подруга Инесса — две ссылки на свои разносы степановской безразмерной саги, в ответ библиотечная мурзилка всё потёрла и нас забанила.
Не надо, сибирские девочки, пресмыкаться перед московскими евреями, будь они даже хозяйками "Колты". Книжка степановская всё равно уныла и бездарна, а московский сбор литпремий — распил и коррупция. Очень провинциально у вас выходит, и не по-красноярски, а Ужуром отдаёт или Уяром... Сибирским селом.
Мария Степанова до сих пор была известна тем, что постоянно учиняла словам обрезание: «И весь он был, как воск, / Когда тогда приехал перевозк». В добрые времена такую лирику пародировал Александр Иванов, сейчас ее активно премируют и в России (подозреваю, за место работы автора), и в Европах (подозреваю, за пятую графу).
Сейчас М.С. имеет все шансы пополнить коллекцию регалий «Большой книгой». Сервильные рецензенты уже приклеили к «Памяти памяти» ярлык «лучший русскоязычный роман года». Хотя каким боком эта скуловоротно тоскливая эссеистика похожа на роман, знают лишь сами критики.
Теоретически «Память» – семейная хроника. Но авторесса знает о своих предках невыносимо мало. Прадедушка Залман варил мыло, бабушка Дора варила гороховый суп, а тетя Галя варила кофе и писала на редкость содержательный дневник:
«Только что замочила полотенца и ночнушки и др., что надо, кроме темного. Постельное позже. До того унесла все с балкона. За окном +3°C, вдруг овощи бы замерзли! Почистила тыкву и пока в короб ломтями, буду морозить».
Вместо персонажей здесь – анемичные призраки, вместо портретов – силуэты, размытые до полной акварельности. Не Бог весть какой аттрактант. Но для Степановой оно и не важно: бабушки, дедушки, а также разные прочие кузины и кумовья – лишь предлог для неукротимой логореи с навязчивой претензией на интеллектуальность. К дневнику тети Гали на живую нитку пришит дневник Сьюзен Зонтаг, к французским вояжам прабабушки Сарры – французские вояжи Шарлотты Саломон. М.С. самовыражается на разрыв аорты, во всю толщину БСЭ и во все мегабайты Википедии: Мандельштам под ручку с Зебальдом, Корнелл в толпе обэриутов, Цветаева верхом на Рильке, Пруст в обнимку с Лениным, – и кто еще там? В итоге имеем классику российской интеллектуальной прозы – «Взгляд и нечто», издание сто сорок мохнатое, исправленное и дополненное:
«Человек, переписавший от руки Дон Кихота, становится немного Сервантесом».
«Жилье – борхесовский алеф, монструозная аллегория правды, месиво нерасчищенных фактов и версий, так и не обретшее чистый порядок истории».
«В известном смысле любой портрет хочет быть фаюмским – тем, что предъявляется, как паспорт, на границе жизни и послесмертия».
Николай Александров, говоря о «Памяти памяти», объявил: «Это, правда, событие. Для тех, кто умеет читать». Перевожу на разговорный русский: редкий читатель долетит до середины… Прошу срочно вызвать перевозк.