Про вымерших чудовищ-2
В мои восемнадцать лет мою повесть о школе напечатала "Заполярная правда" (тираж — восемьдесят тысяч экз.), заплатила хороший гонорар; норильский поэт Юрий Бариев (давно покойный) увёз рукопись в Красноярск, показать в Союзе писателей; она же сослужила мне добрую службу в университете: повесть засчитали вместо публикаций на творческом конкурсе. Хороша ли была моя полудетская проза? Не помню, тридцать три года её не перечитывала. Так где-то и лежат в папке эти газетные страницы, на прокорм будущим литературоведам из Сибири. Всё-таки повесть вышла живая, непосредственная и обаятельная, как сами подростки, вступающие в жизнь и наслушавшиеся песни: "всё ещё впереди!" (На самом деле мы слушали "битлов" и Элвиса, а впереди нас поджидали "катастройка", ЕБН и "лихие 90-е".) Там, кстати, среди прочих одноклассников выведена моя школьная подруга Таня (героиня недавнего рассказа "Татьянин век"). Она, бедняжка, преданная поклонница моей ледяной Музы, в девичий альбом сшила те вырезки из "Заполярки".
Летом 1989-го мы с Танею, с Татьяною полетели в Красноярск, поступать в универ. После четырех часов полёта и двух — дороги до чужого города — ткнулись в гостиницу "Север": мест нет. Лето... И даже наши паспорта с норильской пропиской не помогли. "Пойдём на Мира, 3, в Союз писателей", — бодро скомандовала я приунывшей подруге. Поплелись. Приходим: за начальственным столом сидит чёрный, как жук, молодой дядька в светлой рубашке, красивый, сверкает татарскими глазами, зубами. Я говорю: "Здравствуйте, я Юля Старцева, из Норильска, мы приехали поступать в университет, нам с подругой ночевать негде". "А-а-а!" — закричал незнакомец. — "Это вы! Я вам писал, звонил в Норильск — никакого ответа на письма, телеграммы и звонки! Ребята! Вот она, Юля Старцева, идите все сюда!"
Оказался Олегом Корабельниковым (известный советский фантаст, см. рассказ "Стол Рёнтгена", и тогдашний председатель местного отделения Союза писателей). Сказал, что мою повесть "Одноклассники" рекомендовал в сборник молодых писателей Красноярья, который вот-вот выйдет в Красноярском книжном издательстве, "замечательная вещь, неужели вы в восемнадцать лет так умеете писать? А что вы забыли в нашем универе, какая вам ещё наука нужна, вы уже всё умеете, а сунут по распределению в газету, испортят стиль и язык штампами". Тут же сел названивать в гостиницу "Огни Енисея", но волею судьбы в кабинет сунулся молодой круглолицый парень. Высокий, большой, не без медвежьей грации. "Лёня! Твои же уехали в Ижевск, а квартира у тебя четырехкомнатная, возьмёшь девчонок пожить, пока у них абитура?" —"Айда, девочки!"
То был тридцатилетний Лёня Кудрявцев. Мы с Таней поселились у него. В ту пору Софья Власьевна издыхала и неверной рукой в агонии расплачивалась с голодным народом талонами на мыло, сахар, водку, а в СП СССР давали даже талоны на проезд в такси (довелось нам тогда проехаться с Лёней, помню).
(Продолжение впредь.)