Про вымерших чудовищ-3
Чтобы понять, в каком затерянном мире обитали наши отцы-предшественники, молодым недостаточно отключить интернет (хотя это сильная мера). Надо представить, что нет независимых мелких издательств и типографий. Совсем нет. Впечатлились?
Соответственно среде обитания деформировались литературные нравы: продать имя за червонец, "подставить" друга, оговорить молодого конкурента, чтобы ему отказали в публикации, — всё это было в порядке вещей для советского гадюшника. Таланты вместе пили с иудами, от безысходности вешались или бросали писать.
... Абитура отшумела, бедная Таня провалилась на сочинении и вернулась в Норильск, а я осталась у приютившего нас Лёни ждать результаты вступительных экзаменов. "Слушай, не хочешь поехать со мной на литушку к Ермолиной? Твоя повесть у нее сейчас, она же нашим сборником занимается, можно познакомиться. Только учти, она своеобразная тётка, бывшая училка школьная. Но я у нее в любимчиках", — чему-то посмеиваясь, предложил мой новый приятель. Любопытно сравнить норильское лито "Надежда", которое вёл Юрий Бариев, и здешнее, подумала я, людей посмотреть, а вот себя показывать не собиралась: надела "затененные" очки, лиловое советское платьице скромное, с длинным подолом. А лет-то мне было девятнадцать :) Девятнадцать — и понапрасну прибедняться.
Приезжаем, знакомимся: старуха сталинского учительского образца, лет 65-ти, лоб открыт по-ленински, волосья в тугой пучок: слёзы брызнут. "А, это вы? Вас Олег Корабельников расхвалил". Очень тихие вдоль стенки сидят "ученички", все мужеска пола, держат руки на коленках. Всё беззвучные и серенькие. Ни один не запомнился. В Норильске у Бариева поэты горластые, всегда всё живо проходило, не без попоек. А тут "Марьиванна" учительским медным гласом сообщила: "У нашего живого классика, у Виктора Петровича Астафьева, вышел в "Литературной газете" новый рассказ "Людочка", сейчас я его вам вслух прочитаю и мы его обсудим"... И стала читать до самого гадкого момента: изнасилования безответной героини.
(Чернушный рассказ этот, безпросветный, я успела прочесть в Норильске. "Литературку" мы выписывали двадцать лет подряд: матушка говорила, что ещё грудному младенцу, "тугосере-годовасику", показывала крупные буквы в заголовках, а я будто бы отвечала ей: "Мама, "О"!")
"Извините, мне нужно", тихонько сказала я, кивнула и вышла. День был жаркий, а мы с Лёнькой набузыкались ситро. Когда прощались, после вялого обсуждения, старуха смотрела в сторону, поджав губы. Потом высказала Кудрявцеву: "Как она посмела выйти из кабинета во время чтения шедевра! НАШЕГО КЛАССИКА! САМОГО В.П. АСТАФЬЕВА!" (Надо было из почтения к трагической истории стул обмочить, вероятно.)
На самом деле редакторесса рудиментом женского чутья мгновенно догадалась, что её любимчик втюрился по уши в малолетку-северянку. (Смышлёная стерва :)
... Помню, в главном корпусе университета висят списки поступивших, от середины до конца вижу чьи-то неизвестные, чужие фамилии, с указанием баллов... Не нахожу своей фамилии. Стою перед стендом и холодный пот по спине льётся, аж платье промокло. "Как же так, я же сдала на "пятёрки". А надо было на первые строки смотреть! Но "в школе и дома" всегда учили скромности (и это советское требование "не выделяться" очень мне вредило в жизни). Всё, я студентка филфака КрГУ.
Спустя полгода Олег Корабельников рассказал с недоумением: "Эта Ермолина выбросила вашу повесть из набора, Юля, несмотря, что я скандалил, ведь рецензия моя положительная. Никак не объясняя, просто со злобой: "повесть Старцевой нашему читателю не нужна". Безумная бабка эта Галина Никифоровна".
А Лёнька потом приносит "братскую могилу" на дрянной газетной бумаге с мягкой белой обложкой: "Это тебе в подарок, тут моя фантастическая повесть про Афган, боюсь, органы меня будут прессовать за неё..." Говорю ему: "А зачем мне ваш сборник, меня же там нет". Засуетился Лёня, стал совать в руки: "ну возьми, их слишком много напечатали, некуда деть"... Полистала: в сборнике "молодых писателей" "Первый полёт" (тут же переиначила в "Первый помёт") все авторы если не 37-го года рождения, то 40-го или 46-го. Молодёжь, ага. Оставила в аудитории универа, авось кто польстится из филологов.
Кстати, эта редакторская подлость мало меня тронула по причине сияющей юности, "всё ещё впереди". И вправду, гораздо интереснее казались газетные публикации рассказов: их у меня расхватывали редакции, тиражи были огромные, гонорары платили исправно. И Астафьев, к чьей "Людочке" я так неуважительно отнеслась, стал для меня "дядей Витей". То-то, думаю, потом старухе Ермолиной солоно было видеть меня на всех местных каналах по телевизору, слышать по радио, видеть мою прозу во всех красноярских газетах, альманахах, журналах :)
Красноярское книжное издательство тихо коптило небо в 90-е, без каких-либо попыток издать коммерчески интересные книги, пошевелиться, придумать выгодные и яркие проекты; Путин окончательно лишил издательство финансирования в нулевые, тут ему крест да аминь. (ЗЫ. Пришло письмо от Кузнечихина, он поправляет: "издательство лопнуло не в нулевые, как уверял Миша Стрельцов, а в 92 или в 93. Работать в новых условиях они не умели. И умственно, и психологически были не готовы".)
ЗЫ. Сергей Данилович Кузнечихин написал мне письмо:
"Ермолина попортила мне много крови, делала все, чтобы моя проза не вышла в нашем издательстве. Но при этом активно помогала моим приятелям Олегу Корабельникову и Русакову. У Эдика она была школьной учительницей. На старости лет, заботясь о своем здоровье, навязалась в редакторы моему другу Гамлету Арутюняну и взахлеб нахваливала его стихи, которые я дружески поругивал, когда он мне приносил. А чего бы и не хвалить, если деньги на издание добывает автор. А в благодарность — блат в любой больнице города".
Помню ещё, что Евгений Анатольевич Попов в той же школе учился. Изувековечил бывшую училку в рассказе:
"Нина Сидоровна говорила о горькой судьбе крепостных крестьян в бывшей царской России и об отображении их ужасного положения свободолюбивой русской литературой. Речь ее лилась ярко, взволнованно, и на этот раз учительница, казалось, превзошла самое себя. Ученики, вздыхая, слушали историю несчастного Герасима, вынужденного утопить преданную ему собаку, гневное возмущение вызвали у них омерзительные поступки дикой Салтычихи, кто-то из детей вспомнил, что и сам Алексей Максимович Горький был бурлаком и вместе с Шаляпиным лежал на волжской пристани, написав мелом на лапте цену своего наемного труда.[...]
— …он писал так, создавая идиллическую картину взаимоотношений угнетателей и угнетенных:
Дав оброк, с нас положeнный,
Жизнью мы живем блаженной...
—Нина Сидоровна! — рыдал мальчик. — А вдруг этот поэт правду говорил? Вдруг им и на самом деле было хорошо? Ведь он же не станет врать, вы сами сказали, что он потом сочинил хорошие произведения... Вдруг им было хорошо? Вдруг они любили своих господ, и господа их любили? Ведь они все были р-у-у-с-с-кие...
Мальчик завыл. Нина Сидоровна опешила. Будучи классным руководителем, она хорошо знала его семью и никогда не ожидала от него ничего подобного. Его отец служил в войсках, мать была инспектором роно, сестра по путевке комсомола занималась освоением целинно-залежных земель, дедушка умер, а сам он был звеньевым, дважды избирался членом совета пионерской дружины.
Однако вскоре все разъяснилось. Мальчик упал в обморок и лишь бессвязно лепетал нечто из того, что недавно слышал на уроке, но уже с правильных позиций. Ему смерили температуру и ужаснулись — она составляла 39,9° по Цельсию.
…А Нина Сидоровна служит теперь редактором в издательстве и помогает авторам выпускать много нужных, полезных книг (Евгений Попов, «Прекрасность жизни»).