Неравномерный ритм пописов

338-й выпуск критического еженедельника. Для иллюстрации библиотека, а под названием
"К проблеме эго-текстов"

Валерия Пустовая. Ода радости: книга утраты и любви, которая у роковой черты осознанней и сильнее. – М.: Эксмо, 2019.



"Аффтарка" – это центровая попа, с двойной поддержкой.
Вместо эпиграфа: "Наша попа рождена сверкать".

Эго-тексты, изданные в крупном издательстве, названные романами и номинированные на литературные премии, задают читателям и критике немалую проблему. Эго-автор сотнями страниц рассказывает о своих бедах и болях, о своих снах, и опять о снах, и опять – да что же это! – опять о снах, о своих покупках, муже, ребенке, перебранках, визитах к стоматологу и психологу… Читатель начинает удивляться и сопротивляться.

Рецензент портала «Прочтение» Мария Лебедева толкует эту ситуацию в пользу эго-автора: «из читательского возмущенного "у меня тоже вон умер/умерла/болит – но я книг о том не пишу" вычленяется самое важное: не осуждение, а неумелая сопричастность – "у меня тоже"! И пусть самые сильные потрясения человек все равно переживает в одиночестве, мир культуры поможет объяснить эту боль»
То есть, надо понимать, эго-текст и эго-автор – это мир культуры. Они помогают читателю объяснить его, читательские, боли/радости и воспитывают в нем сопричастность.

По-моему, это не так. Читатель, у которого «тоже» свои беды и победы, остается в понятном недоумении: почему мы всем миром вынуждены знакомиться с подробностями жизни эго-автора, обсуждать его дела вплоть до мельчайших, врачевать своим вниманием его травмы и сопереживать его бесконечным снам.

Наверное, рецензент мог бы ответить: потому что эго-автор писать умеет, а вы, читатели, не умеете.

Боюсь, что эго-автор тоже не умеет. В «Оде радости» читатель спотыкается на первой же фразе первой главы: «Сегодня, когда моей бабушке в Киргизии исполнилось девяносто лет, а ее дочь шестидесяти шести лет похоронили на подмосковном кладбище рядом с ее же сыном, нашедшим вечный покой девять лет назад, я думаю о времени»

Извините, как? Чьим сыном?

«…распирает в вышину сила каждой минуты, выраженная в миллиметрах бесперебойного движения к еще немного продвинутой версии себя»

Простите, что? Сила, выраженная в миллиметрах?

Подробности жизни эго-автора, которые могут быть интересны только близким родственникам (в крайнем случае френдам в фейсбуке), изливаются на читателя стремительным домкратом.

«…Буся, ой, а через две минуты печенку выключи. – Не ходи сюда, я сама доварю. – Да я прочитала, ее не больше восьми минут варить нужно. – Я сама, что ли, не сварю? Иди, занимайся ребенком. У тебя лук сырой, ты порезала толсто. – Ну не знаю теперь, что делать. – Как что? Его надо доварить! – Ну доваривай… – А я и говорю. А ты говоришь, выключай, в интернетах ваших напишут. А надо было резать тонко. – Да я уже палец обрезала, пока резала! Как уж смогла. – Не как смогла, а как правильно. Сырой лук! Ты виновата, а не признаешься. Мама на такое говорила: чего прицепилась?»

Это я оборвала цитату, в «романе» лук и печенка все варятся и варятся и никак не доварятся.

Сны эго-автора – особое испытание для читателя. Их десятки.

«Однажды мне приснился сон про короля айсбергов. У нас на районе, в скромной курточке, пешим ходом, меня от квартиры (точно, что не до) провожал Путин. Провожал ухаживая, помогал искать местный автобус. Сразил меня тем, что, сказал, мой научный руководитель Владимир Иванович Новиков – его отец». И дальше подробности сна тянутся и тянутся, как довариванье печенки с луком. «Этот сон о свидании с самым занятым и далеким из российских мужчин стал агонией моего страха льда»

В «романе» шестьдесят с лишним глав. Понимаю, что говорить о себе – увлекательно и целительно. Этот «роман» – бесконечная эго-терапия.

Но мне сразу вспоминается максима ядовитого сердцеведа – великого Ларошфуко: «Необычайное удовольствие, с которым мы говорим о себе, должно было бы внушить нам подозрение, что наши собеседники его отнюдь не разделяют».

Эго-автор говорит: «мне нужно, чтобы мама, или дочь, или сын, или хоть вы сейчас дослушали меня до конца».

Да ведь и мне нужно, скажет растерянный читатель, чтобы меня дослушали, но мою-то эго-терапию не публикуют под названием «роман».

«Старую мебель забрали за самовынос – новая заказана. Муж трижды сказал "фу" на любое розовое для малыша в "Ашане", а я трижды отказалась от топов непредставимого пока, для великана почти метровой высоты, размера с царапающим, зато тотемным принтом: крокодильчиком, китиком и динозавриком»

«Накануне вылета в Киргизию успела впервые удалить зуб мудрости и провести коучинг с молодым автором в рамках проекта Creative writing school»

«Когда я думаю о воле Божьей, я вспоминаю холодное озеро с лебедями»

«Самый грозный сон о нашем невпопаде явится за мной в пансионат "Ершово", в семейный домик на две едва отапливаемые комнаты, куда мы заселились всей семьей, чтобы я могла без отрыва от ребенка и в то же время нимало о нем сама не заботясь участвовать в проведении семинаров для молодых писателей»

«…принести ребенка в ванную под строки: "Кто щас будет куп-куп, по водичке плюх-плюх…" – услышать от мужа-инженера: "Какие отвратительные стихи". И обнаружить в итоге, что лучшие пестушки придумались сами и непечатны. "Я какун, какун, какун, ножками стукун-стукун, носиком сопун-сопун, пузик урчу-у-ун"»

Но, простите, эго-автор читателю не мать, не дочь, не сын, даже не подруга и не соседка, чтобы слушать и слушать семейные истории про какуна. У каждого читателя свой какун, и каждому было бы мило, если бы весь свет дослушал про купание, или ползанье, или кормление. Или про то, что маленький какун еще и струйку пускает. У эго-автора эта милая подробность выражена словами «неравномерный ритм пописов».
М-да... ритм пописов.

Итак, если это роман, то решительно все, о чем пишет автор, известно читателю в несравненно лучшем исполнении: и горе утраты, и трудности материнства, и сны, и болезни, и богословские упражнения (автор еще и богословствует, представьте себе).

Если это эго-терапия автора, то читатель ему не родственник и не психотерапевт, чтобы все это терпеть в трех частях и шестидесяти главах.

Но книга, опубликованная, поступившая в библиотеки и включенная в премиальный процесс, от обоих этих выводов застрахована. Если сказать, что роман плохо написан, в ответ закричат, что это живые человеческие радости и страдания, а у вас нет эмпатии.

Если сказать, что у каждого читателя свои страдания и он вовсе не обязан врачевать эго-автора, то в ответ скажут, как Мария Лебедева уже сказала, что это «мир культуры», который врачует вас, читателей.