Сюрприз приятный
Незнакомый читатель (и не френд!) прочитал мою грустную повесть об Егоре Столетове в журнале "Звезда" и написал рецензию — второй неожиданный подарок под ёлочку, которую я до сих пор не нарядила (первый — рецензия Елены Николаевны Иваницкой на новый сборник рассказов). Есть ещё третий: пустили новый лифт наконец-то, и четвёртый: журнал "Урал" гонорар за два рассказа перевёл. Как в анекдоте: "А жизнь-то налаживается..."
"Садам-виноградам" везёт на рецензентов: хвалили их профессиональные филологи, люди литературы и искусства: незабвенный Г.А. Барабтарло, Александр Кузьменков, Инесса Ципоркина, Владимир Лорченков. Многие простые читатели писали сердечные отзывы, даже расчувствовавшись до слёз (неизменное "как грустна наша Россия"). Был и примечательный отзыв самовлюблённого глупца (и не одного). Накануне Нового года будем помнить лишь хорошее. Благодарствую за сюрприз Всеволоду Орлову.
ИФЗ. Скульптура из фарфора "Пётр и Екатерина" из серии "Петровская ассамблея".
Всеволод Орлов
ИЗ ЦИКЛА "ЛУЧШИЙ ПОДАРОК"
Юлия Старцева. "Коль пойду в сады али в винограды" — Звезда, №8, 2017
Все знают, что царь-птушник проникся большой любовью к "цивилизации", поскольку тусовал в Кукуевой слободе, где ему подложили дочку немецкого купца Анну Монс. Менее известно, как оно Петру вернулось: через десяток лет братишка Монсихи Виллим стал любовником Екатерины I и еще лет десять наставлял царю рога, за что, в конце концов, был казнен (формально — за взяточничество, что в петровской России особенно забавно). И уж совсем неизвестно, что у Монса был секретарь Егор Столетов, любопытнейшей судьбы человек.
Трижды попадал он под "госизмену" и выходил на место казни, но лишь на третий раз был казнен. И то не повезло: шансы его спастись и в этот раз были чрезвычайно высоки. Еще бы несколько лет, и Елизавета Петровна, чьим секретарем он тоже побывал в бытность ее золушкой, его бы и помиловала, и милостями осыпала, как помиловала и осыпала всех, кто был при ней в унизительные времена и попадал под анныиоаниновны "слово и дело".
Вот про Столетова Юлия Старцева и рассказала. Столетов Старцевой — ни много ни мало первый русский поэт (Кантемир и Тредиаковский на момент основного действия — еще дети). Пиита, как выражается он сам и некоторые другие персонажи повести. Язык там стилизован под эпоху и, сколько могу судить, стилизован отлично, а это редкость в нашей литературе чрезвычайная.
Как правило, попытки стилизации у отечественных авторов приводят к дичайшему воляпюку, невыносимому, как пенопластом по стеклу, и сводятся к бесконечным инверсиям с выносом сказуемого в конец предложения, хаотично натыканным "историческим" словам и коротким замыканиям современной разговорной лексики. Язык Старцевой — не возьмусь всерьез судить, насколько аутентичен конкретной эпохе, но абсолютно органичен внутри себя: никакие конструкции не выбиваются, единая стилистика выдержана, иноязычные цитаты выглядят и уместными, и оригинальными, и ненавязчивыми. При этом текст читабелен, архаичность стиля не утомляет, не вредит пониманию, не мешает автору внятно развивать сюжет и рисовать портреты персонажей. Это несомненная, очень серьезная удача.
Не возьмусь судить и о том, насколько старцевский Егор Столетов соответствует историческому, сколько в нем реально жившего человека и сколько авторских додумок и фантазий. Но образ цельный и непротиворечивый. Как, кстати, и все персонажи "Садов и виноградов", исторические и придуманные. Все они написаны мастерски — определены буквально несколькими косвенными штрихами и этими скупыми, но чрезвычайно точно примененными средствами вырисованы до живых, понятных и объемных людей.
Менее удалось "зачем". Зачем, собственно, рассказана история? Авантюрного драйва, которым обычно завлекают читателя подобные околоисторические повествования, у Старцевой нет (и слава Богу). Есть, судя по всему, попытка определить через Столетова судьбу русского поэта, некоторую тенденцию сотен таких судеб, заложенную им своей судьбой. К сожалению, эта цель просматривается, но до полной яркости не доведена.
На мой вкус, для реализации нужны были бы более или менее внятные аллюзии с поэтами столетовского будущего, — условно говоря, перебежавший через зимнюю дорогу заяц какой-нибудь, и не один заяц. Материал такие вещи вполне позволяет. Возможен, конечно, и еще целый ряд решений, ведущих к той же цели другими путями, но автор этого сделать не смог или, что вероятнее, не захотел, считая, что и так все прозрачно, а заострение основной мысли будет нарочито. Автору виднее, конечно. Но мне кажется, что в результате повествование провисло, оно позволяет сказать по прочтении что-то вроде "ОК. Ну и что?", а этого эффекта желательно избегать.
Достоинства повести, тем не менее, перевешивают этот недостаток с лихвой. Ее главный герой, глупый и чванливый, трусливый и измученный, влюбленный и восторженный, куртуазный и грубый, осознающий свой дар и трудолюбиво его реализующий, оставляет у читателя чувство щемящей жалости. Нелепая и жестокая его судьба — какая-то действительно очень русская и очень типическая.
Я, честно сказать, сильно не люблю наш XVIII век, очарованием эпохи мне не удается проникнуться даже через работы горячо любимых "мирискуссников" во главе с Бенуа. Куртуазный глянец, покрывающий невероятную грубость и пошлость нравов, ассоциируется у меня с яркой косметикой на лице сифилитической продажной девки — диссонанс колоссален.
Но в этой эпохе — все наши альфы (и кой-какие омеги тоже), в ней начало всего, что "будет с Родиной и с нами", и Старцева одно из таких начал исследует и выкладывает на всеобщее обозрение, как минимум, с отличным вкусом: без соплей и выспренностей, без осуждения и бичевания, без патетики и без уничижения — без всего, что так соблазнительно и просто, но должно быть отсечено для получения достойного результата.
"Садам-виноградам" везёт на рецензентов: хвалили их профессиональные филологи, люди литературы и искусства: незабвенный Г.А. Барабтарло, Александр Кузьменков, Инесса Ципоркина, Владимир Лорченков. Многие простые читатели писали сердечные отзывы, даже расчувствовавшись до слёз (неизменное "как грустна наша Россия"). Был и примечательный отзыв самовлюблённого глупца (и не одного). Накануне Нового года будем помнить лишь хорошее. Благодарствую за сюрприз Всеволоду Орлову.
ИФЗ. Скульптура из фарфора "Пётр и Екатерина" из серии "Петровская ассамблея".
Всеволод Орлов
ИЗ ЦИКЛА "ЛУЧШИЙ ПОДАРОК"
Юлия Старцева. "Коль пойду в сады али в винограды" — Звезда, №8, 2017
Все знают, что царь-птушник проникся большой любовью к "цивилизации", поскольку тусовал в Кукуевой слободе, где ему подложили дочку немецкого купца Анну Монс. Менее известно, как оно Петру вернулось: через десяток лет братишка Монсихи Виллим стал любовником Екатерины I и еще лет десять наставлял царю рога, за что, в конце концов, был казнен (формально — за взяточничество, что в петровской России особенно забавно). И уж совсем неизвестно, что у Монса был секретарь Егор Столетов, любопытнейшей судьбы человек.
Трижды попадал он под "госизмену" и выходил на место казни, но лишь на третий раз был казнен. И то не повезло: шансы его спастись и в этот раз были чрезвычайно высоки. Еще бы несколько лет, и Елизавета Петровна, чьим секретарем он тоже побывал в бытность ее золушкой, его бы и помиловала, и милостями осыпала, как помиловала и осыпала всех, кто был при ней в унизительные времена и попадал под анныиоаниновны "слово и дело".
Вот про Столетова Юлия Старцева и рассказала. Столетов Старцевой — ни много ни мало первый русский поэт (Кантемир и Тредиаковский на момент основного действия — еще дети). Пиита, как выражается он сам и некоторые другие персонажи повести. Язык там стилизован под эпоху и, сколько могу судить, стилизован отлично, а это редкость в нашей литературе чрезвычайная.
Как правило, попытки стилизации у отечественных авторов приводят к дичайшему воляпюку, невыносимому, как пенопластом по стеклу, и сводятся к бесконечным инверсиям с выносом сказуемого в конец предложения, хаотично натыканным "историческим" словам и коротким замыканиям современной разговорной лексики. Язык Старцевой — не возьмусь всерьез судить, насколько аутентичен конкретной эпохе, но абсолютно органичен внутри себя: никакие конструкции не выбиваются, единая стилистика выдержана, иноязычные цитаты выглядят и уместными, и оригинальными, и ненавязчивыми. При этом текст читабелен, архаичность стиля не утомляет, не вредит пониманию, не мешает автору внятно развивать сюжет и рисовать портреты персонажей. Это несомненная, очень серьезная удача.
Не возьмусь судить и о том, насколько старцевский Егор Столетов соответствует историческому, сколько в нем реально жившего человека и сколько авторских додумок и фантазий. Но образ цельный и непротиворечивый. Как, кстати, и все персонажи "Садов и виноградов", исторические и придуманные. Все они написаны мастерски — определены буквально несколькими косвенными штрихами и этими скупыми, но чрезвычайно точно примененными средствами вырисованы до живых, понятных и объемных людей.
Менее удалось "зачем". Зачем, собственно, рассказана история? Авантюрного драйва, которым обычно завлекают читателя подобные околоисторические повествования, у Старцевой нет (и слава Богу). Есть, судя по всему, попытка определить через Столетова судьбу русского поэта, некоторую тенденцию сотен таких судеб, заложенную им своей судьбой. К сожалению, эта цель просматривается, но до полной яркости не доведена.
На мой вкус, для реализации нужны были бы более или менее внятные аллюзии с поэтами столетовского будущего, — условно говоря, перебежавший через зимнюю дорогу заяц какой-нибудь, и не один заяц. Материал такие вещи вполне позволяет. Возможен, конечно, и еще целый ряд решений, ведущих к той же цели другими путями, но автор этого сделать не смог или, что вероятнее, не захотел, считая, что и так все прозрачно, а заострение основной мысли будет нарочито. Автору виднее, конечно. Но мне кажется, что в результате повествование провисло, оно позволяет сказать по прочтении что-то вроде "ОК. Ну и что?", а этого эффекта желательно избегать.
Достоинства повести, тем не менее, перевешивают этот недостаток с лихвой. Ее главный герой, глупый и чванливый, трусливый и измученный, влюбленный и восторженный, куртуазный и грубый, осознающий свой дар и трудолюбиво его реализующий, оставляет у читателя чувство щемящей жалости. Нелепая и жестокая его судьба — какая-то действительно очень русская и очень типическая.
Я, честно сказать, сильно не люблю наш XVIII век, очарованием эпохи мне не удается проникнуться даже через работы горячо любимых "мирискуссников" во главе с Бенуа. Куртуазный глянец, покрывающий невероятную грубость и пошлость нравов, ассоциируется у меня с яркой косметикой на лице сифилитической продажной девки — диссонанс колоссален.
Но в этой эпохе — все наши альфы (и кой-какие омеги тоже), в ней начало всего, что "будет с Родиной и с нами", и Старцева одно из таких начал исследует и выкладывает на всеобщее обозрение, как минимум, с отличным вкусом: без соплей и выспренностей, без осуждения и бичевания, без патетики и без уничижения — без всего, что так соблазнительно и просто, но должно быть отсечено для получения достойного результата.