В нашем доме (было это давным-давно) было пять дворовых собак и один кот. Собаки были здоровые и лютые, а кот стар и слаб. Но никогда ничем не досадили они старому Ваське. Бывало, бредет он по двору, чуть не шатаясь от старости, а они гавкают, лают. Но он идет совершенно спокойно. Он знает, что это к нему не относится. Или вернее, он знает, что это — не угроза его старым костям и потертой, износившейся шубейке, а это — своего рода собачий салют в честь него: «Очень рады мол, вас видеть в добром здравие, почтенный Василий Васильевич! Гав! Гав! Гав! Много лет! И сто мышей на обед! Гав! Гав! Ррав, Ррав!» Васька пройдет себе куда надо, а собаки провожают его утихающим подгавканьем, машут ему приветливо хвостами. Вот как жили у нас кошка с собакой. В доме известного ученого В.А. Разевига был такс Тем и был кот Пуська. Они были связаны дружбой, несмотря на то, что такс был старый и красивый, а кот молодой, некрасивый и не самого блестящего ума. Оба они ели с одного блюдца и охотно уступали друг другу пищу. Вот, бывало, Пуська в столовой, с блюдечка, поставленного в углу, ест. Такс же сидит возле хозяина, пьющего кофе с газетой в руках. — Тем, прогони Пуську, — скажет Владимир Александрович, недолюбливавший некрасивого кота. — Ему место в кухне, а не в столовой. Такс — такой всегда исполнительный — будто не слышит на этот раз приказания хозяина. — Тёмка, кому я говорю? Прогони Пуську! Такс, виновато опустив уши и хвост, подойдет нехотя к коту и на приличном расстоянии — разочек тявкнет. Пуська ест себе за обе щеки. — Что ж ты? — спросит Владимир Александрович. — Не прогнал? Такс умиленно посмотрит на хозяина: может быть, де, ты отменишь свое приказание? Я уже лайкнул однажды. Но хозяин неумолим. Тогда Такс подойдет поближе к коту — и погромче тявкнет. Кот — ноль внимания. Такс подбежит к хозяину, стуча ногтями по полу и виновато замахает хвостом: «Я мол, прогонял. Но он не идет. Что же мне теперь делать? Я ничего не могу с ним поделать». Это бывало сказано-показано так умно, так добродушно, но и так настойчиво, что Владимир Александрович улыбнется, махнет рукой, — и углубится в чтение газеты. Темка водворится вновь подле хозяина, а Пуська, докушав Тёмкину еду, спокойно удалится спать где-нибудь на место, вовсе не предназначенное для спанья: например, в чужой шляпе или дамском капоре. Вот как жила одна кошка с одною собакой в начале 1900-х годов, в одном доме в Москве, на Стромынке. В Челябинске, в доме, где мы жили, была охотничья собака Марс — сильная, умная, лихая. Но удивительное дело, она была весьма смирна перед маленьким пушистым сибирским котенком. Не помню, как его звали, но отлично помню такую картину. Зима. Жарко натоплена печь. Мороз сибирский трещит за окном. Марс лежит у печи, чутко положив умную морду на лапы. А котенок, пушистый, взъерошенный, но все-таки зябкий, лежит на его спине, — и недовольно жмурится. Ему и у печки, и на теплой спине Марса — все мало тепла. Вот где-то далеко, кто-то — может быть Дед Мороз, — стукнул под окном. Марс навострил уши — и тотчас же опустил их: он боится потревожить котенка. Но стук где-то повторился. Это уже не Мороз. Марс знает по собачьей своей совести: надо лаять. Он лайкнул разок. Но котик недовольно потянул лапу и пискнул. Марс сдерживает лай. Ему совестно, что он не лает, не бросается на стук. Но он боится обеспокоить котенка — и потому, увы! — нарушает свою собачью присягу. Стучат вновь. Марс лает раз, два, три... Стучат еще. Марс бросается на стук. Хозяева идут за ним открывать кому-то дверь. А Марс сконфуженно возвращается к печке, еще сконфуженнее ложится подле нее, подставляет спину котенку, тот, как барич, взбирается на нее, заводит глаза в ленивой дрёме, — Марс окаменевает. Он боится дохнуть, чтобы не потревожить котенка, а тот спит себе безмятежно. Это была настоящая дружба. Сергей Дурылин, «Муркин вестник «Мяу-мяу»».