Валаам. Скиты

Волны, морской ветер, чайки за кормой. Валаам — не остров, а целый архипелаг из пятидесяти островов; освоено всего лишь десять. Вот бы мне один — и келью под елью! А что, Агафье Лыковой, отшельнице сибирской, я всегда светло завидовала.



Когда приближались к Валааму, в ресторане, где мы сидели за трапезой, зазвучал "Пер Гюнт" Грига. "Это означает, что мы на скандинавской территории", с невозмутимым выражением лица сообщил мой спутник.
А у меня в душе пела песня другая: "Все люди живут, как цветы цветут, моя голова вянет, как трава... Брошу здешний мир, пойду в монастырь..."

Озеро близ Коневского скита.

Гефсиманский скит, где нас встретил белый кот. На обратном пути "Старец Гефсиман" позволил себя погладить по спинке.

Яблочки наливные у Гефсиманского скита.





Дорога в лесу. Вспоминались мне полюбившиеся в детстве "На горах" и "В лесах" Мельникова-Печерского.





Опята. Грибов — море, а возле дощатых мостков красовался огромный, с тарелку, белый груздь! Не стала рвать: куда его деть?



На Валааме нам повезло с проводницей: про три монастырских скита Яна рассказывала три часа. Человек верующий, не без миссионерского увлечения, рассказывала она о природе Валаама, умиляясь цветам, белкам, травинкам; о святости сурового монастырского делания говорила; помянула не одного Нагибина с его "самоварами" (не люблю эту повесть за заёмный — у Астафьева — угрюмый осудительный тон), но рассказала о Шмелёве и Зайцеве. "И тогда Зайцев передал валаамские шишки Шмелёву, и тот расплакался, и безмолвие своё в эмиграции нарушил, стал писать о Руси уходящей, все свои чудесные церковные-бытовые вещи..."





Коневский скит и два чудных озера вокруг.







После Гефсиманского скита пошли на молочную ферму монастырскую, где все купили сыры, йогурты (изумительного вкуса настоящих сливок), пломбир и мёд — а я вдобавок взяла сувенирную плетёную свечу из воска. Пока туристы восторгались коровками за изгородью, ко мне подбежали серенькие котята. Я поделилась пломбиром, положив кусочек на сосновую кору, и маленький, двухмесячный примерно, котёнок шёл, облизывая сливочное мороженое, следом за лёгким блюдцем, ехавшим по влажной траве, — совершенно как ребёнок, с упоением.

Некая кошачья эстафета проявилась: видно, отрадненские коты антеннами-вибриссами передали по волнам эфира котам на Коневце и на Валааме просьбу присматривать за Маркизой кошек, повсюду ко мне ласкались коты, кошки и котята. Самый замечательный случай был у скита Коневского: я отстала от группы, пока молилась, ставила свечу, писала записки о здравии и об упокоении, и не знала, куда бежать: "там ферма! а ушли они, верно, ко кресту игумена Дамаскина!" — молвила свечница в часовне. Бегу со всех ног и вдруг вижу: котёнок постарше, такой же, как моя умершая Серая, в белых перчатках и манишке белой, валяется по травке на спине, перекатывается, машет лапками, и на мордочке его — улыбка: "Вот место, где никто котёнка не обидит, где рай земной, трава, лес, птички и рыбки, и молоко". Давненько не видала такого блаженства у твари Божией... Фотографировать его было некогда.



Скалы и мхи Валаамские, лествица в небо.





Котёнок сей радостный был много умнее людей: пока экскурсовод Яна повествовала о многолетних трудах и аскезе игумена Дамаскина, подростки с кислыми рожами пялились в гаджеты, гоняли чёртиков.



Сухие стволы.









Елеонская часовня.





Были мы и в третьем скиту, Красном. В церкви Воскресения Христова видели фарфоровый иконостас, дар Урала.













Надо учиться стойкости и терпению у этой сосны: корни вонзились в голые скалы, чем она жива? Но жива ведь!