Илл. П. Пинкисевич «Посреди залы — огромный круглый стол; к нему придвинут поменьше — четырехугольный, специально для «винной батареи», как выражался господин пристав — почетнейший гость, — из штрафных офицеров, грудь колесом, огромные усы вразлет. — Ну вот, гуляйте-ка к столу, гуляйте! — посмеиваясь и подталкивая гостей, распоряжался хозяин в синей, толстого сукна поддевке. — Отец Ипат, лафитцу! Кисленького. Получайте… — Мне попроще. — И священник, елозя рукавом рясы по маринованным рыжикам, тянется к графину. — А ты сначала виноградного, а потом и всероссийского проствейна, — шутит хозяин. — А то ерша хвати, водки да лафитцу. — Поди ты к монаху в пазуху, — острит священник. — Чего ради? А впрочем… — Он смешал в чайном стакане водку с коньяком. – Ну, дай Бог! – и, не моргнув глазом, выпил: — Зело борзо! … Угощал хозяин всякими закусками: край богатый, сытный, и денег у купца невпроворот. Нельмовые пупы жирнущие, вяленое, отжатое в сливках, мясо, оленьи языки, сохатиные разварные губы, а потом всякие кандибоберы заморские и русские, всякие вина – английских, американских, японских погребов. Гости осмелели, прожорливо накинулись на яства, — говорить тут некогда, — громко, вкусно чавкали, наскоро глотали, снова тыкали вилками в самые жирные куски, и некоторых от объедения уже бросило в необоримый сон. Но это только присказка. И лишь пробили стенные часы десять, а под колпаком — тринадцать, вплыла в комнату сама именинница, кротко улыбаясь бесхитростным лицом и всей своей простой, тихой, в коричневом платье, фигурой. — Ну, дорогие гостеньки, пожалуйте поужинать… — радушно сказала она. — Гуляйте в столовую, гуляйте. Все вдруг смолкло: остановились вилки, перестали чавкать рты. — Поужи-и-нать? — хлопнул себя по крутым бедрам отец Ипат, засвистал, присел, потешно схватившись за бородку. — Да ты, мать, в уме ли? — И захохотал. Пристав закатился мягким, благопристойным смехом и, щелкнув шпорами, поцеловал руку именинницы. — Пощадите!.. Что вы-с… Еле дышим… — Без пирожка нельзя… Как это можно, — говорила именинница. — Анфисушка, отец Ипат, пожалуйте, пожалуйте в ту комнату. Гуляйте… Всех охватило игривое, но и подавленное настроение: животы набиты туго, до отказа, — отродясь такого не было, чтобы обед, а после обеда – этакая сытная закуска, а после закуски — ужин… Однако, повинуясь необычному гостеприимству, толпой повалили в столовую. Низкорослый толстенький отец Ипат дорогой корил хозяина: — А почему бы не предупредить… Я переложил дюже… Эх, Петр Данилыч!.. А впрочем… Могий вместити да вместит… С чем пирог-то? С осетром небось? Фю-фю… Лю-ю-блю пирог. За столом шумно, весело. Поначалу как будто гости призадумались, налимью уху кушали с осторожностью, пытая натуру: слава Богу, в животах полное благополучие, для именинного пирога места хватит. А вот некоторые в расчетах зело ошиблись, и после пятого блюда, а именно — гуся с кашей, отец Ипат, за ним староста и с превеликим смущением сам господин пристав куда-то поспешно скрылись, якобы за платком в шинель или за папиросами, но вскоре пожаловали вновь, красные, утирая заплаканные глаза и приводя в порядок бороды. … — А где-то теперича Прошенька наш?.. — вздохнула Марья Кирилловна, усмотрев, как моргает нахальная вдова купцу, а тот… — Прохор теперь большо-о-й, — сказал отец Ипат, аппетитно, с новым усердием обгладывая утиную ножку. — Надо Бога благодарить, мать… Вот чего… — Да ведь край-то какой!.. А он — мальчишка, почитай. — Смелым Бог владеет, мать… Поминай в молитвах, да и все. — Вы помяните у престола, батюшка… — Помяну, мать, помяну… Ну-ка, клади, чего там у тебя? Поросенок, что ль? Смерть люблю поросятину… Зело борзо!.. — А ну, под поросенка! — налил пристав коньяку. — Хе-хе-хе!.. Ваше здоровье, дражайшая! — крикнул он и так искусно вильнул глазами, что на его приветствие откликнулись сразу обе женщины: «Кушайте, кушайте!» — Анфиса и Марья Кирилловна. — А поросенок этот, простите Бога ради, доморощенный? – поинтересовался старшина, которого начало изрядно пучить, — отличный поросенок… Видать, что свой… Вот у меня в третьем годе… …Притащили гору котлет из рябчиков. — Мимо… не желаем!.. — закричал белобородый румяный старик. — Ух, до чего!.. Аж мутит. — Нет, мать… Ты этак нас окормишь. — Кушайте, дорогие гости, кушайте. … — А вот киселька отведайте!.. С молочком, с ватрушечками. Получайте. … — Обкормила ты нас, мать, зело борзо. Ведь этакой прорвой пять тысяч народу насытить можно…» Вячеслав Шишков, «Угрюм-река» И чтоб два раза не вставать: попалась в иллюстрациях к "Угрюм-реке" Синильга работы Натальи Шапориной (той самой гулящей невестки Л. Шапориной) и Синильга Ирины Воробьёвой.