Улитка на склоне

Снегирев, как и прочие издательские проекты, изготовлен по маяковской схеме: делают из мухи слона, а после продают слоновую кость. Над мухой с птичьим псевдонимом трудились долго и вдумчиво: «Дебют», «Звездный билет» и, наконец, «Русский Букер».

Вот о «Букере», пожалуй, надо подробнее: натуральный цирк с конями. В 2015-м в тамошних тараканьих бегах было два фаворита: Сенчин с «Зоной затопления» и Яхина с «Зулейхой». Голоса разделились, судьи полаялись и в итоге лауреатом назначили аутсайдера Снегирева. Точь-в-точь старый анекдот: аппендицит или гастрит? – бросили монетку и вырезали гланды.

И случилось страшное: критики, особливо критикессы, уверовали, что награда нашла героя. Понятно: им кто ни поп, тот и батька. Правда, разговора о литературе пишбарышни-панегиристки тщательно избегали. Его подменяли мутной логореей, как Пустовая: «Он написал роман-обряд. Редкий пример писательского шаманизма». Или вываливали на читателя ведро влажных девичьих мечт, как Жучкова: «Снегирев победоносно шествует по литературе: имидж брутальный, взгляд самцовый».

А дальше случилось совсем уж страшное, – А.С. уверовал во все сомнительные похвалы...

...Первый же рассказ нового сборника развеял все мои сомнения: мачо, как есть мачо. Брутальный и самцовый, дальше некуда. Сочинитель на протяжении 7 378 слов тщательно лепил из героини тупую, фригидную и нечистоплотную <censored>: «Сосала она аккуратно, как отличница, которая старается, но совершенно не понимает, зачем это нужно»; «У меня такой беспорядок, все навалено, что даже нельзя мужчину пригласить. Плюс муж». А под занавес вложил в ея далеко не сахарные уста раскавыченную цитату: «Теперь она принимает себя, прислушивается к себе, стала лучшей версией себя».

Опознали первоисточник? Нет? Валерия Пустовая, «Ода радости»: «Сила каждой минуты, выраженная в миллиметрах бесперебойного движения к еще немного продвинутой версии себя».

Вечнозеленая классика: презлым заплатил за предобрейшее. Елена Иваницкая уже успела позлословить на сей счет на своей фейсбучной странице. Я от вердикта воздержусь: а зохен вей, бохер и мейделе таки разберутся сами. Правовую оценку, если что, дадут юристы, а этическую волен дать каждый – в меру своей испорченности. Одно скажу: помните, как святая Тереза Авильская определяла ад? – место, где дурно пахнет, и никто никого не любит. Более чем применимо к нравам литтусовки.

*   *   *

Впрочем, пора бы уже и об изящной словесности: речь, все-таки, о ней.

Хотя начать придется с экономики: материальное первично. Александр Снегирев – проект-парадокс: успешный, но явно нерентабельный, ибо малотиражный. «Эксмо» всего-то раз отважилось тиснуть его текст четырехтысячным тиражом. Как на грех, то была «Призрачная дорога». «Читай-город» до сих пор продает книжку по унизительной для букероносца цене – 83 рубля. В «АСТ» прискорбный опыт учли: тираж «Плохой жены» – две тысячи. Да по мне и того безбожно много. Сейчас сами убедитесь.

Издательская аннотация интимно сулит публике эстетические оргазмы: «Драмы – почти чеховские, трагедии – почти античные». Ей вторит Евгений Бунимович в предисловии: «Снегирев любит и умеет быть точным, легко и увлекательно рассказать историю, удивить неожиданной метафорой, фразой редкой пластичности».

При близком знакомстве с «Плохой женой» хочется вырвать клакерам язык – и празднословный, и лукавый.  А.С. и литература суть вещи несовместные.

Взыскующим смысла сразу же скажу: он тут не ночевал. Думалка у автора для идей мало оборудована.

В свое время Евгений Попов благословил литературного новобранца: «Снегирев пытается работать “поверх барьеров” авангардизма, “чернухи”, лакировки, самолюбования, макабра, попсы и прочей мути». Перевожу на русский разговорный: пишет ни о чем...

«Все ее поставщики»: замужняя бизнес-леди наскоро перепихнулась с ухарем в гостинице, купила в супермаркете селедку под шубой и запостила ее фотку с подписью: стащила в магазине, всех люблю.

«Отчетливое желание»: отдыхал мужик в Ялте с подружкой, известной актрисой. А потом его внезапно осенило: на фиг она мне, у меня Саша есть. У Саши силиконовые сиськи и влагалище фыркает, и она собралась изменить милому со случайным знакомым. Да у того конец оказался микроскопический, что и не разглядеть.

«Это был не я»: герой сочиняет рассказ про очередного великовозрастного дебила, который палил из духового ружья – сперва дворнику в жопу, потом прохожей бабе в розовых лосинах. Явились менты, ружье изъяли, дебила пригласили на профилактическую беседу. А он не пошел. Рассказ в журнале не приняли.

Греческие трагедии, ага. Софокл пополам с Эсхилом.

«Что, читатель, катарсисно тебе?» – ехидно вопрошал Лев Пирогов над старинным снегиревским сборником. Никак нет. Ни тогда, ни теперь. Какой, к бесу, катарсис при таких-то нимфах и титанах? Высоты и бездны амебам заказаны.

...С лобками все понятно, переходим к стилистическим пикантностям. Страдания немолодых невертеров изложены шершавым языком квартального отчета или должностной инструкции: «Саша потеряла беременность», «время, требующееся для психологической реабилитации», «массовое отщелкивание ременных застежек», «процесс тушения и эвакуации карапуза»… Идиостиль канцелярской выделки перемежается с топорного качества маньеризмом: «Дождь, темнота и молнии обхватывают меня, я пылаю в центре пульсирующего оргазмом вселенского влагалища». Если вагинальное извитие словес кого и способно впечатлить, то лишь Пустовую. Но она, думаю, нынче принципиально промолчит.

...Спешить, однако, не стану, сперва цитата из предисловия: «В описании интимных отношений Снегирев нередко использует все еще непривычную для русской литературы физиологичность». Слабо сказано, физиологичность не просто непривычная – шоковая: «Старался не комкать предварительные ласки, давился клитором». Давился? Алексей Владимирович, стесняюсь спросить, но как такое возможно? Или там семь вершков было, под стать Луке Мудищеву? Думаю, семивершковый клитор займет в пантеоне литературных курьезов достойное место – рядом с колядинскими двумя десницами и прилепинскими полукруглыми соскáми...

ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ ЗДЕСЬ:

https://alterlit.ru/post/23551/