Лирическое отступление о Москве литературной, образец классической прозы Садовского: Как хороша Москва! Сколько в ней милых сердцу полузабытых образов, смутных далеких воспоминаний! Сколько дорогих страниц развертывают памяти ее улицы, ее стены, ее башни, ее дворцы!.. Вот Тверской бульвар, здесь гулял некогда Пушкин, а теперь стоит задумчиво его бронзовый истукан; дальше Никитская с церковью Вознесенья, где Пушкин венчался, а вот и Никитский бульвар: здесь в бореньи со смертным страхом бродил истомленный Гоголь; сгорбившись, в плаще выходил он из этих самых ворот, чтобы брести, не зная куда, в январскую, мглисто-голубую стужу. Еще цела на Кисловке форточка, куда сгоряча Константин Аксаков, на посрамленье западникам, высовывал трескучей зимою нос, чтобы доказать, что не боится русский родных морозов. Еще невредимы салоны, где разливал, сладко пришептывая, соловьиные речи свои изящный Грановский, где Каролина Павлова читала стихи и сверкал умною лысиной Чаадаев. Еще нетронут в Замоскворечьи старый дом на Полянке и можно по избитым деревянным ступенькам подняться на антресоли, где жили студентами два друга, Аполлон Григорьев и Фет, где в долгие зимние вечера нагорала, оплывая, сальная свечка, ворчал кот «в неподвижном полусне» , а в морозное окно смотрела на юношей «печальная береза» , от которой теперь остался один только старый пень. Как хороша Москва! Как тенисто-прохладны в летний вечер ее величавые бульвары, с легкой зеленью кудрявых цветущих лип, с детскими играми и военной музыкой у кофейни, с гуляющим, праздным и трудовым людом, с гулом и перезвонами колоколов, с московским говором, с сайками, пирожками и квасом, с пестреющими скамейками, всхлипываньем гармошки, с шутками и смешками. Как радостно зимой белеют ее улицы и бульвары под снежным чистейшим хрусталем, когда холодной ночью один идешь, бывало, по Пречистенскому бульвару; нежно слепит глаза кисейный, ртутью играющий иней, хрупают визгливо калоши и окликает издали бойкий извощик на скрипучих санках. Хорош Арбат, длинный, с извивами запутанных переулков; Арбат, где ранней весной пахнет фиалками и калачами, летом известью и махоркой, и зимой модными духами и паюсной икрой. Хорош и Кузнецкий Мост; сюда в грибоедовские дни бегала тайком с порученьем от барышни крепостная востроглазая белянка, покуда барин дремал в Английском клубе за бостоном, уложив попокойнее подагрические, в чулках и башмаках, ноги на бархатную скамью. Хороша Театральная площадь с ее домом Щепкина, с четверкой взвивающихся над Большим театром коней и с огромным «Метрополем». Но всего прекраснее в Москве древний Кремль с Иваном Великим, колоколами, пушками, башнями и орлами, с завывающим звоном Спасских часов, с Василием Блаженным; Кремль, где говорит холодный камень и живет народный плач; Кремль, которым любоваться надо с Чугунного моста, в тихий вечерний час, когда оживает в майском дыме старая красота, пестрясь твердынями узорных храмов. Хороши и окраины Москвы, где еще неспешно докатывает свои последние волны старая жизнь, где блинами, сапожной кожей и дымом несет из каждого переулка, на тротуарах мальчишки играют в свайку, бродят козы, и мирный чиновник в ситцевой рубашке сидит у окна перед закипающим безмятежно самоваром. Хороша старая Москва, но скоро пробьет ее последний час. Конец дремотной родимой неге: в тишь московскую иные ворвутся звуки: рычанье и рев автомобилей и назойливый трамвайный звон; на обломках прадедовских хором нелепые громады чуждых небоскребов дико упрутся в небо. РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 2. Ед.хр. 34. Неврастеники. Повесть Б.А. Садовского [1906-1907]. Количество листов: 23. Рукопись, машинопись с правками. Жёлтое - вычеркнутый фрагмент. Фото: Малая Полянка, дом № 12. Снесен в 1962 г.