Мир, дружба, жвачка
Из старинной повести "Ария Варяжского гостя, или Третий лишний" (журнальный вариант напечатан в "ДиН" в 1999-м году):
... Заморские девки избрали меня поверенной своих амурных дел. Француженка Карин — конечно, армянских корней, оттуда и традиционное имя, и чернявость; задорный носик парижанки, ренуаровские глаза, хотя по нашим меркам не тянет даже на хорошенькую, — решила изгнать своего русского возлюбленного.
— Это друг?
— Аматёр, лю-поф-ник, — ничуточки не смущаясь, забавным певучим голоском пояснила Карин.
Грустный и грузный хвастунишка Алеша («мой рассказ выдвинули на Малый «Букер»!! — «Делов-то куча, как говаривал наш препод Дмитренко, на «Букера» еще не выдвигали разве что указы президента...» — такой у нас однажды состоялся диалог в институтской столовке) только что уныло пошагал прочь из гостиницы, куда мы пришли с пьяноватым Чулочкиным. Чулочкин пожал ему руку, представившись: «Моисей Израилевич Шпокман, русский поэт», но Карининому аматёру было так плохо, что он не улыбнулся.
А Вебъорн:
— А, ти здорова! — и глаза вспыхнули.
Пока он мелькал в кухне, Чулочкин нашел на подоконнике банан и, пошатываясь, приговаривая любезности, стал меня им лакомить. Пошла эротика! Шкурку он надел на бронзовую голову случившегося тут же Ф.М. Достоевского. Явление хозяина:
— О, ви съели мой банан! — интонация восхищения и испуга.
— А это на дяде Фёдоре наш отечественный головной убор — будённовка, — указал на бюстик Чулочкин.
Его счастье: наделен слабой, девичьей памятью («с кем спала — не помню»); дивился по трезвянке всякий раз, крутя соломенной башкой, пока я живописала его хмельные подвиги во всех малопристойных подробностях. А может быть, поэту достаточно «памяти сердца», прочую несущественную добычу он оставляет скучно трезвым, приземленным очевидцам-реалистам, с их «рассудка памятью печальной»? Ведь помнил же Володька, к примеру, как вручая мне неприличного сорта фрукт, впал в грусть и молвил: «Любимая, возьми! Слово было произнесено!» — забормотал, спохватившись сам.
А Карин жалобилась:
— О, Альёша слишком серьезен, я люблю, чтобы мой мужчина много смеяль, а Альёша грузный...
«Дура поверхностная, птичьи мозги», определила я фрянку, сочувственно ей кивая и указывая на необходимость смягчить ситуацию. Я чуть ревновала ее к Вебъорну: а вдруг?
— ... и я ему сказаль: прощай, mon Amour, мы слишком разные... — звенела Карин.
— «А будем живы — будут и другие», — утешала я француженку любимейшей цитатой, в сущности, моим жизненным «Credo», и Чулочкин, услыхав, взбесился и завопил что-то там о цветке неповторимом.
А потом прискакала Каролина и стала просить в долг у Вебъорна, сидевшего насупленным скучнем в углу.
— Ты уже должна 150 тысяч, — холодно возразил он немке.
— Когда?
— И еще 10 тысяч за...
— О, и еще ты водиль нас в ресторан, — подключилась печальная француженка.
Они втроем считали деньги крайне деловито и увлеченно, они не слышали монотонного бубнежа Чулочкина: «сволочь, что ж вы такие плоские, на две мерки, и нас опускаете, мы же вас много лучше и красивше...»
Первый момент истины мы пережили: вышли с ним объясняться в соседнюю комнату, а тут Вебъорн шагнул с порога: «О, ви любовники!» — и Господи, какое прозрение написалось на малоподвижной мордахе скандинава, в рыдающей интонации — смех и изумление. Юноша потрясся.
У меня мороз протек по спине. Но не спасовал старик Чулочкин, серый брянский волк! Он поставил остолбенелого Вебъорна рядом со мной, как большую куклу, ушел, затем распахнул дверь, пародируя жест и возглас: «О, вы любовники!». Тот стал махать рукой и горячо извиняться, шутка, шутка, неловкая норвежская шутка, спасибо за внимание.
Тему ничтожества Европы перед безмерностью России успешно развили вдребезги пьяные поэты, когда на седьмом этаже я, Чулочкин, Вебъорн, фрянка Карин и финский товарищ Эркки решили завершить чаепитием столь неудачно начавшийся вечер. Наши соотечественники то и дело врывались в чулочкинскую комнату, все, как один, представлялись гениями и классиками, неудержимо зачитывали наизусть собственные вирши, а кучерявому очкарику Эркки, ехидно и громко спросившему меня: и что, этих монстров еще где-то печатают? — веско отвечали, что он-то должен помнить и про приют убогого чухонца, и про то, что Финляндия — часть СССР. Всё это кончилось новой войной с белофиннами...
...... Наша троица вошла в местный фольклор, к чему отрекаться от славы, пусть даже обременительной и напрасной. А Чулочкин вскоре увенчал себя новыми лаврами.
Апофеозом всех пьянок явился колоссальный мордобой на проводах Кристины в Кёльн — бедняжка имела глупость наприглашать русских друзей на отвальную вечеринку.
Среди редкостно неестественных и туповатых москвичей (надо было хорошенько пошарить по столице, чтобы набрать столь напыщенную и скудоумную массовку) был замечен «Альёша», разлюбленный француженкой, со звучным литературным именем Иванов. Карин охладела бесповоротно, спрашивается, на кой она его позвала к подруге? Альёша Иванофф заражал воздух своим неопрятным страданием.
А как чудесно всё начиналось! Отъезжающая немочка так славно озарялась улыбкой, когда мы дарили ей книжки и менялись адресами. Мои любовнички — оба — пребывали в отменном согласии и не отходили от меня ни на шаг, нежно курлыча.
Явившаяся чуть позже француженка оглядела меня и ахнула: «Superbe! Superbe!» Я, правда, была весела — котенком за клубком. Ела салатики, просила виртуозку Кристину, in der Heimat подрабатывающую официанткой в баре, открыть шампанское без малого шума и пыли — «смотрите, ребята, учитесь!» — и болтала с финном.
Заклинило немку Каролину. Она в сотый раз поинтересовалась, как мне удается так завить локоны, а потом пьяно крикнула:
— Вебъорн! Скажи, что я здесь самая красивая!
— Ни тени сомнения, — учтиво откликнулся норвег.
Каролина поглядела на мой золотой корсаж, шитый в славном ателье на Китай-городе, и вдруг решительно рванула на себе бельишко, выставляя вымя.
— О, набежали тени, — неодобрительно молвил Вебъорн, а Чулочкин схватился за «Никон» хозяйки.
— О, духи от «Ива Роше» у нас в Париже ценятся невысоко, — пела Карин, огорчая собравшихся в кружок москвичек.
— «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?» — восклицал Чулочкин, обнимая за могутные плечи слишком серьезного мужчину. — Давай-ка лучше выпьем!
И они выпивали. И так усердно, что Альеша вдруг повалился на диван со стоном, не в силах держать выпивку. Француженка захлопотала вокруг него с тазиком и мокрым полотенцем, причитая: «О, мон Дьё, мон Дьё, Альёша...»
— Ничего, отлежится, — напророчил Чулочкин. Мы прогуливались по коридору, а Вебъорн наивно сказал вслед мне:
— Лилья — самый чистый человек здесь.
— Уважает! — толкнула я в бок Чулочкина.
— И самое грустное, что ты нисколечко этого не ценишь, — ответил он.
Забавная все-таки эта Карин, картавая птаха. На грязной лестнице нашла бродячего котенка, чернее сажи, снесла к ветеринару, прикупила «Китикэт», а потом и увезла с собою в Париж. По сути, судьба русского найденыша «Кисьи» — это Великая Кошачья Мечта, золотой миф несчитанных поколений безымянных общежитских крысоловов.
— Ах, зачем я не Кисья! — орал Чулочкин, унывая и «ударяясь», как выражаются ворожеи. Карин пробовала пошутить:
— Мы доплачиваем 80 долларов за килограмм лишнего веса, а Вы бы меня разорили, Володья, — и окинула таможенным взором брянско-богатырские стати поэта.
Но какая именно шуточка Чулочкина взорвала очухавшегося Альёшу, я не знаю. Издалека я только и увидела, как от удара в челюсть наш поэт летит белым лебедем — метра три — влипает в стену и складывает крылышки. И замелькали в руках веселящихся нехитрые предметы гостиничного интерьера (табуретки да ножки от стульев), и понеслось.
Я оказалась в логове финна, где он, обособясь, выпивал с заочниками: «Эркки! Помоги!»
— О, я скорая помощь, да? В Финляндии всегда находится один, кто портит вечеринку, — неспешно сказал горячий финский парень, и тогда я возопила звончее Роландова рога:
— Ребята, наших бьют! — и трое заочников, топоча, понеслись на выручку.
Альёшу били и вязали, но он ревел, как молодой бычок, ведомый на убой.
Неописуемая сволочь, он развернулся и ударил в лицо хозяйку «party». Тут его повалили, и я помню четко, как в черно-белой хронике — краски все погасли, что Философ сидел у него на спине, а Поэт с усердием пинал лежачего. А Каролина буйно радовалась: «Als комикс!»
Охрана, наручники, кровища на кафельном полу, комендант, домогающийся от всех изложения ЧП в письменном виде, — но литераторы сплошь не умели грамоте. Альёшу уволокли в каталажку.
Чулочкин, развевая лохмотьями любимой бархатной рубашки, подлинным «цыганцем» пошел допивать немецкую водку с битыми заочниками.
Я была траурна.
Кристине же приложили холодный компресс под глаз.
Милейшей души Mädchen, Каролина принесла фотоаппарат и сняла на память опухшее лицо соотечественницы. Ёпрст, и подпись бы славянской вязью: «Из России — с любовью». Тут есть некий подлейший закон бытия: самое страшное стрясается именно над книжной тихоней, кроткой овечкой. Не пострадали же гулены Карин и Каролина, из всего триумвирата «ККК» поговорочные синяки и шишки выпали на долю устроительницы вечера.
Каролина втихомолку веселилась:
— Француженка кричала: ты свинья, Альёша, что ты сделала! А он с полу, связанный, как рыба, поправил ей грамматику: «не сделала, а сделал».
И тут же не без удовольствия прикидывала, что Кристина не сможет работать в баре минимум 10 дней. Опять-таки: если ты в контрах с землячкой, зачем приходить к ней, пить ее вино, есть ее хлеб? Да, скифы мы, да, азиаты мы — не понять нам цивилизованной Европы.
— Лиля, не покидай меня, — воззвал Чулочкин, плеща водкой. Подобрал оброненные мною ключи в кожаной «ключнице» и сунул их себе в уцелевший карман.
Горестно целуя Кристину в опухшую щеку, я слушала ее и Вебъорна, присевшего у моих колен. Оба говорили:
— Мы думаем, Володья вел себя как герой.
(«Герой, я не люблю тебя» — тут же сказалось во мне.) Он, правда, доблестно бился, а потом всячески утешал бедняжку, сулясь писать ей в Кёльн, да что! вскорости прибыть туда на танке, с целями сугубо добрососедскими.
... Заморские девки избрали меня поверенной своих амурных дел. Француженка Карин — конечно, армянских корней, оттуда и традиционное имя, и чернявость; задорный носик парижанки, ренуаровские глаза, хотя по нашим меркам не тянет даже на хорошенькую, — решила изгнать своего русского возлюбленного.
— Это друг?
— Аматёр, лю-поф-ник, — ничуточки не смущаясь, забавным певучим голоском пояснила Карин.
Грустный и грузный хвастунишка Алеша («мой рассказ выдвинули на Малый «Букер»!! — «Делов-то куча, как говаривал наш препод Дмитренко, на «Букера» еще не выдвигали разве что указы президента...» — такой у нас однажды состоялся диалог в институтской столовке) только что уныло пошагал прочь из гостиницы, куда мы пришли с пьяноватым Чулочкиным. Чулочкин пожал ему руку, представившись: «Моисей Израилевич Шпокман, русский поэт», но Карининому аматёру было так плохо, что он не улыбнулся.
А Вебъорн:
— А, ти здорова! — и глаза вспыхнули.
Пока он мелькал в кухне, Чулочкин нашел на подоконнике банан и, пошатываясь, приговаривая любезности, стал меня им лакомить. Пошла эротика! Шкурку он надел на бронзовую голову случившегося тут же Ф.М. Достоевского. Явление хозяина:
— О, ви съели мой банан! — интонация восхищения и испуга.
— А это на дяде Фёдоре наш отечественный головной убор — будённовка, — указал на бюстик Чулочкин.
Его счастье: наделен слабой, девичьей памятью («с кем спала — не помню»); дивился по трезвянке всякий раз, крутя соломенной башкой, пока я живописала его хмельные подвиги во всех малопристойных подробностях. А может быть, поэту достаточно «памяти сердца», прочую несущественную добычу он оставляет скучно трезвым, приземленным очевидцам-реалистам, с их «рассудка памятью печальной»? Ведь помнил же Володька, к примеру, как вручая мне неприличного сорта фрукт, впал в грусть и молвил: «Любимая, возьми! Слово было произнесено!» — забормотал, спохватившись сам.
А Карин жалобилась:
— О, Альёша слишком серьезен, я люблю, чтобы мой мужчина много смеяль, а Альёша грузный...
«Дура поверхностная, птичьи мозги», определила я фрянку, сочувственно ей кивая и указывая на необходимость смягчить ситуацию. Я чуть ревновала ее к Вебъорну: а вдруг?
— ... и я ему сказаль: прощай, mon Amour, мы слишком разные... — звенела Карин.
— «А будем живы — будут и другие», — утешала я француженку любимейшей цитатой, в сущности, моим жизненным «Credo», и Чулочкин, услыхав, взбесился и завопил что-то там о цветке неповторимом.
А потом прискакала Каролина и стала просить в долг у Вебъорна, сидевшего насупленным скучнем в углу.
— Ты уже должна 150 тысяч, — холодно возразил он немке.
— Когда?
— И еще 10 тысяч за...
— О, и еще ты водиль нас в ресторан, — подключилась печальная француженка.
Они втроем считали деньги крайне деловито и увлеченно, они не слышали монотонного бубнежа Чулочкина: «сволочь, что ж вы такие плоские, на две мерки, и нас опускаете, мы же вас много лучше и красивше...»
Первый момент истины мы пережили: вышли с ним объясняться в соседнюю комнату, а тут Вебъорн шагнул с порога: «О, ви любовники!» — и Господи, какое прозрение написалось на малоподвижной мордахе скандинава, в рыдающей интонации — смех и изумление. Юноша потрясся.
У меня мороз протек по спине. Но не спасовал старик Чулочкин, серый брянский волк! Он поставил остолбенелого Вебъорна рядом со мной, как большую куклу, ушел, затем распахнул дверь, пародируя жест и возглас: «О, вы любовники!». Тот стал махать рукой и горячо извиняться, шутка, шутка, неловкая норвежская шутка, спасибо за внимание.
Тему ничтожества Европы перед безмерностью России успешно развили вдребезги пьяные поэты, когда на седьмом этаже я, Чулочкин, Вебъорн, фрянка Карин и финский товарищ Эркки решили завершить чаепитием столь неудачно начавшийся вечер. Наши соотечественники то и дело врывались в чулочкинскую комнату, все, как один, представлялись гениями и классиками, неудержимо зачитывали наизусть собственные вирши, а кучерявому очкарику Эркки, ехидно и громко спросившему меня: и что, этих монстров еще где-то печатают? — веско отвечали, что он-то должен помнить и про приют убогого чухонца, и про то, что Финляндия — часть СССР. Всё это кончилось новой войной с белофиннами...
...... Наша троица вошла в местный фольклор, к чему отрекаться от славы, пусть даже обременительной и напрасной. А Чулочкин вскоре увенчал себя новыми лаврами.
Апофеозом всех пьянок явился колоссальный мордобой на проводах Кристины в Кёльн — бедняжка имела глупость наприглашать русских друзей на отвальную вечеринку.
Среди редкостно неестественных и туповатых москвичей (надо было хорошенько пошарить по столице, чтобы набрать столь напыщенную и скудоумную массовку) был замечен «Альёша», разлюбленный француженкой, со звучным литературным именем Иванов. Карин охладела бесповоротно, спрашивается, на кой она его позвала к подруге? Альёша Иванофф заражал воздух своим неопрятным страданием.
А как чудесно всё начиналось! Отъезжающая немочка так славно озарялась улыбкой, когда мы дарили ей книжки и менялись адресами. Мои любовнички — оба — пребывали в отменном согласии и не отходили от меня ни на шаг, нежно курлыча.
Явившаяся чуть позже француженка оглядела меня и ахнула: «Superbe! Superbe!» Я, правда, была весела — котенком за клубком. Ела салатики, просила виртуозку Кристину, in der Heimat подрабатывающую официанткой в баре, открыть шампанское без малого шума и пыли — «смотрите, ребята, учитесь!» — и болтала с финном.
Заклинило немку Каролину. Она в сотый раз поинтересовалась, как мне удается так завить локоны, а потом пьяно крикнула:
— Вебъорн! Скажи, что я здесь самая красивая!
— Ни тени сомнения, — учтиво откликнулся норвег.
Каролина поглядела на мой золотой корсаж, шитый в славном ателье на Китай-городе, и вдруг решительно рванула на себе бельишко, выставляя вымя.
— О, набежали тени, — неодобрительно молвил Вебъорн, а Чулочкин схватился за «Никон» хозяйки.
— О, духи от «Ива Роше» у нас в Париже ценятся невысоко, — пела Карин, огорчая собравшихся в кружок москвичек.
— «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?» — восклицал Чулочкин, обнимая за могутные плечи слишком серьезного мужчину. — Давай-ка лучше выпьем!
И они выпивали. И так усердно, что Альеша вдруг повалился на диван со стоном, не в силах держать выпивку. Француженка захлопотала вокруг него с тазиком и мокрым полотенцем, причитая: «О, мон Дьё, мон Дьё, Альёша...»
— Ничего, отлежится, — напророчил Чулочкин. Мы прогуливались по коридору, а Вебъорн наивно сказал вслед мне:
— Лилья — самый чистый человек здесь.
— Уважает! — толкнула я в бок Чулочкина.
— И самое грустное, что ты нисколечко этого не ценишь, — ответил он.
Забавная все-таки эта Карин, картавая птаха. На грязной лестнице нашла бродячего котенка, чернее сажи, снесла к ветеринару, прикупила «Китикэт», а потом и увезла с собою в Париж. По сути, судьба русского найденыша «Кисьи» — это Великая Кошачья Мечта, золотой миф несчитанных поколений безымянных общежитских крысоловов.
— Ах, зачем я не Кисья! — орал Чулочкин, унывая и «ударяясь», как выражаются ворожеи. Карин пробовала пошутить:
— Мы доплачиваем 80 долларов за килограмм лишнего веса, а Вы бы меня разорили, Володья, — и окинула таможенным взором брянско-богатырские стати поэта.
Но какая именно шуточка Чулочкина взорвала очухавшегося Альёшу, я не знаю. Издалека я только и увидела, как от удара в челюсть наш поэт летит белым лебедем — метра три — влипает в стену и складывает крылышки. И замелькали в руках веселящихся нехитрые предметы гостиничного интерьера (табуретки да ножки от стульев), и понеслось.
Я оказалась в логове финна, где он, обособясь, выпивал с заочниками: «Эркки! Помоги!»
— О, я скорая помощь, да? В Финляндии всегда находится один, кто портит вечеринку, — неспешно сказал горячий финский парень, и тогда я возопила звончее Роландова рога:
— Ребята, наших бьют! — и трое заочников, топоча, понеслись на выручку.
Альёшу били и вязали, но он ревел, как молодой бычок, ведомый на убой.
Неописуемая сволочь, он развернулся и ударил в лицо хозяйку «party». Тут его повалили, и я помню четко, как в черно-белой хронике — краски все погасли, что Философ сидел у него на спине, а Поэт с усердием пинал лежачего. А Каролина буйно радовалась: «Als комикс!»
Охрана, наручники, кровища на кафельном полу, комендант, домогающийся от всех изложения ЧП в письменном виде, — но литераторы сплошь не умели грамоте. Альёшу уволокли в каталажку.
Чулочкин, развевая лохмотьями любимой бархатной рубашки, подлинным «цыганцем» пошел допивать немецкую водку с битыми заочниками.
Я была траурна.
Кристине же приложили холодный компресс под глаз.
Милейшей души Mädchen, Каролина принесла фотоаппарат и сняла на память опухшее лицо соотечественницы. Ёпрст, и подпись бы славянской вязью: «Из России — с любовью». Тут есть некий подлейший закон бытия: самое страшное стрясается именно над книжной тихоней, кроткой овечкой. Не пострадали же гулены Карин и Каролина, из всего триумвирата «ККК» поговорочные синяки и шишки выпали на долю устроительницы вечера.
Каролина втихомолку веселилась:
— Француженка кричала: ты свинья, Альёша, что ты сделала! А он с полу, связанный, как рыба, поправил ей грамматику: «не сделала, а сделал».
И тут же не без удовольствия прикидывала, что Кристина не сможет работать в баре минимум 10 дней. Опять-таки: если ты в контрах с землячкой, зачем приходить к ней, пить ее вино, есть ее хлеб? Да, скифы мы, да, азиаты мы — не понять нам цивилизованной Европы.
— Лиля, не покидай меня, — воззвал Чулочкин, плеща водкой. Подобрал оброненные мною ключи в кожаной «ключнице» и сунул их себе в уцелевший карман.
Горестно целуя Кристину в опухшую щеку, я слушала ее и Вебъорна, присевшего у моих колен. Оба говорили:
— Мы думаем, Володья вел себя как герой.
(«Герой, я не люблю тебя» — тут же сказалось во мне.) Он, правда, доблестно бился, а потом всячески утешал бедняжку, сулясь писать ей в Кёльн, да что! вскорости прибыть туда на танке, с целями сугубо добрососедскими.