Больничные впечатления
Вернулись с прогулки. Вдвоём с матушкой в первый раз — за всё лето — гуляли по набережной; плетёмся еле-еле после больниц немилых. Солнечный ветер, сочная зелень, голубые небо и Нева. После смрада больничных палат — такая радость, сладкий воздух.
Оса на меня села, удивленная жёлтым с чёрной отделкой платьем: "сестрица оса!"
А вот листочков клевера я не различаю, нагибаться нельзя. Странный эффект: мне как будто возвратили близорукость, утраченную с годами, близко я вижу превосходно, вдаль, как оказалось, не особливо чётко, придётся линзы покупать для прогулок.
Ох, знали бы вы, какой "молодой-здоровой-наглой" меня считали две полоумные бабки в клинике :) Одна, из Всеволожска, образчик всего нехорошего, что измышляют о путинско-гундяевском электорате хохлы. Только она настоящая, а не дурилка картонная.
С утра карга на двух клюках распахивала окно и начинала читать громко, как диктор Левитан, молитвенное правило. Ударения ставила неверно, я поправила её пару раз и моментально превратилась в исчадье ада. Правило она бросала и начинала читать наизусть "Сказки" Пушкина, потом принималась петь "Кипучая, могучая, никем непобедимая..." Далее шли воспоминания, целиком взятые из телевизора, как пятилетней девочкой она играла с детьми на песочке в Орловщине, а тут немец на самолёте прицельно сбросил бомбу на детей. "Хальт!" — кричал немец, — "Хальт!" Но теперь у нее всё идеально, она прихожанка отца Романа Гугуцэ, "Батюшка Святой Человек, вы все ногтя его не стоите!" (Наслышана я про многодетного молдавского деятеля ещё с епархиальной поры, как же, как же...) И непрерывно трындела по мобильнику, притом по громкой связи. "Сыночек, сыночек, ты всё делаешь правильно и идеально..." Сыночек, как оказалось, сдал её билет в Крым, зато сам туда рванул с семьёй. Не навестил ни разу, так она всех своих достала. Невестке соболезную. "А он мне говорит: мама, зачем тебе триста тысяч? Я говорю: Димочка, возьми, раз тебе нужнее..." (Прихватил "гробовые" у маменьки, если та не врёт.) Взвизгивала, позабыв, где находится: "Ах, девчонки, включайте телевизор, включайте радио!" (Сама карга прекрасно замещала глоткой отсутствующие эфир и зомбоящик.)
В первую же ночь, в два часа пополуночи, бабка включила в палате яркий свет: я проснулась, а седое всклокоченное чучело подобралось к моей кровати и руки тянет. Спать я уже не могла.
В пятницу привозят меня после операции во втором часу дня на каталке, в изнеможении от наркоза лежу с бинтом на глазнице (запомнилось навсегда жуткое: бархатная тьма и льющаяся жидкость из глаза, это мой собственный хрусталик вытекал, подобно слезам), — ан бабка отворяет большое окно и дверь палаты настежь. "Давайте так, бабушка, откроем либо окно, либо дверь, я после операции боюсь сквозняка", говорю ей плывущим шёпотом. Бабка верещит: "Истинно православный человек пожертвовал бы собой, когда мне душно!"
И так её раздирало ежедень. Чудесную бабка удрала штуку ради воскресного дня: "Кто из вас украл моё мыло? Быстро выворачивайте сумки все!" — "Украл и съел!" — подсказываю я, громко хохоча (правда, как вспомню старую дуру, так и ржу). Соседки хохочут тоже. "На воре шапка горит!" — вопит бабка. — "Пропало мыло, пропало!" "Господи, восемьдесят шесть лет прожить, и закончить дни в таком мелочном маразме!" Я спустилась в аптеку и купила ей мыло "Детское" от "Невской косметики", но будучи злопамятной, пожелала бабке, чтобы ее обмыли этим мылом на похоронах. "Юля, прости-ии..." (А свой обмылок она ухитрилась закопать в мешочке с сухарями — выпрашивала у раздатчицы лишние куски батона и сушила.)
Это всё смешно, конечно, но приходилось класть под язык крупицы "капотена", нельзя же, чтобы внутриглазное давление подскакивало, а она этого и добивалась. Очень они завидовали с такой же ночной плаксой, Тамарой из Пятигорска, что операция у меня прошла успешно. Та верещала, что мимо нее люди по ночам ходят в туалет и шуршат чем-то, наверняка "колбасу едят!" Я назвала её актрисой погорелого театра: эта ухитрилась устроить истерику и перебудить всю палату в пять часов утра, так что веселье маразматичек было посменное. "Постоянство веселья и грязи", по Хармсу.
Там ещё лежали с катарактой старушки пободрее (с той, чья кровать была рядом, мы всё беседовали), а одна такая старенькая, что даже мочка уха у нее была "в жатку", в мелких морщинках. Всё молчала и молчала. А когда меня повели в операционную, она зовёт: "Юля!" — я впопыхах обернулась, а она меня крестит. Я поклонилась крестному знамению.
Вечером, после мыльного выступления карги, ходила в душ, чтобы смыть с души и тела дрянное впечатление, сижу на кровати, сушу волосы пальцами, кудри взбиваю, а молчаливая бабушка вдруг громко говорит мне: "Прелесть!" — и большой палец кверху:) Так что глубокая старость разная бывает.
Оса на меня села, удивленная жёлтым с чёрной отделкой платьем: "сестрица оса!"
А вот листочков клевера я не различаю, нагибаться нельзя. Странный эффект: мне как будто возвратили близорукость, утраченную с годами, близко я вижу превосходно, вдаль, как оказалось, не особливо чётко, придётся линзы покупать для прогулок.
Ох, знали бы вы, какой "молодой-здоровой-наглой" меня считали две полоумные бабки в клинике :) Одна, из Всеволожска, образчик всего нехорошего, что измышляют о путинско-гундяевском электорате хохлы. Только она настоящая, а не дурилка картонная.
С утра карга на двух клюках распахивала окно и начинала читать громко, как диктор Левитан, молитвенное правило. Ударения ставила неверно, я поправила её пару раз и моментально превратилась в исчадье ада. Правило она бросала и начинала читать наизусть "Сказки" Пушкина, потом принималась петь "Кипучая, могучая, никем непобедимая..." Далее шли воспоминания, целиком взятые из телевизора, как пятилетней девочкой она играла с детьми на песочке в Орловщине, а тут немец на самолёте прицельно сбросил бомбу на детей. "Хальт!" — кричал немец, — "Хальт!" Но теперь у нее всё идеально, она прихожанка отца Романа Гугуцэ, "Батюшка Святой Человек, вы все ногтя его не стоите!" (Наслышана я про многодетного молдавского деятеля ещё с епархиальной поры, как же, как же...) И непрерывно трындела по мобильнику, притом по громкой связи. "Сыночек, сыночек, ты всё делаешь правильно и идеально..." Сыночек, как оказалось, сдал её билет в Крым, зато сам туда рванул с семьёй. Не навестил ни разу, так она всех своих достала. Невестке соболезную. "А он мне говорит: мама, зачем тебе триста тысяч? Я говорю: Димочка, возьми, раз тебе нужнее..." (Прихватил "гробовые" у маменьки, если та не врёт.) Взвизгивала, позабыв, где находится: "Ах, девчонки, включайте телевизор, включайте радио!" (Сама карга прекрасно замещала глоткой отсутствующие эфир и зомбоящик.)
В первую же ночь, в два часа пополуночи, бабка включила в палате яркий свет: я проснулась, а седое всклокоченное чучело подобралось к моей кровати и руки тянет. Спать я уже не могла.
В пятницу привозят меня после операции во втором часу дня на каталке, в изнеможении от наркоза лежу с бинтом на глазнице (запомнилось навсегда жуткое: бархатная тьма и льющаяся жидкость из глаза, это мой собственный хрусталик вытекал, подобно слезам), — ан бабка отворяет большое окно и дверь палаты настежь. "Давайте так, бабушка, откроем либо окно, либо дверь, я после операции боюсь сквозняка", говорю ей плывущим шёпотом. Бабка верещит: "Истинно православный человек пожертвовал бы собой, когда мне душно!"
И так её раздирало ежедень. Чудесную бабка удрала штуку ради воскресного дня: "Кто из вас украл моё мыло? Быстро выворачивайте сумки все!" — "Украл и съел!" — подсказываю я, громко хохоча (правда, как вспомню старую дуру, так и ржу). Соседки хохочут тоже. "На воре шапка горит!" — вопит бабка. — "Пропало мыло, пропало!" "Господи, восемьдесят шесть лет прожить, и закончить дни в таком мелочном маразме!" Я спустилась в аптеку и купила ей мыло "Детское" от "Невской косметики", но будучи злопамятной, пожелала бабке, чтобы ее обмыли этим мылом на похоронах. "Юля, прости-ии..." (А свой обмылок она ухитрилась закопать в мешочке с сухарями — выпрашивала у раздатчицы лишние куски батона и сушила.)
Это всё смешно, конечно, но приходилось класть под язык крупицы "капотена", нельзя же, чтобы внутриглазное давление подскакивало, а она этого и добивалась. Очень они завидовали с такой же ночной плаксой, Тамарой из Пятигорска, что операция у меня прошла успешно. Та верещала, что мимо нее люди по ночам ходят в туалет и шуршат чем-то, наверняка "колбасу едят!" Я назвала её актрисой погорелого театра: эта ухитрилась устроить истерику и перебудить всю палату в пять часов утра, так что веселье маразматичек было посменное. "Постоянство веселья и грязи", по Хармсу.
Там ещё лежали с катарактой старушки пободрее (с той, чья кровать была рядом, мы всё беседовали), а одна такая старенькая, что даже мочка уха у нее была "в жатку", в мелких морщинках. Всё молчала и молчала. А когда меня повели в операционную, она зовёт: "Юля!" — я впопыхах обернулась, а она меня крестит. Я поклонилась крестному знамению.
Вечером, после мыльного выступления карги, ходила в душ, чтобы смыть с души и тела дрянное впечатление, сижу на кровати, сушу волосы пальцами, кудри взбиваю, а молчаливая бабушка вдруг громко говорит мне: "Прелесть!" — и большой палец кверху:) Так что глубокая старость разная бывает.