Русские матери в Киеве
Гражданская война. Булгаковская "Белая Гвардия" сразу же вспоминается.
…Когда мы разговаривали, принесли носилки, покрытыя гимназической шинелью. Изъ-подъ нея виднѣлись ноги въ забрызганныхъ грязью штиблетахъ.
Носильщики поставили свою ношу у входа и сѣли съ нами.
— Кто это? — спросили ихъ.
— Гимназистъ какой-то. Пуля ему въ лобъ попала. Сначала еще двигался, а потомъ пересталъ. Должно быть, умеръ. А храбрый мальчуганъ былъ.
Изъ гимназіи вышла дама въ сѣромъ платьѣ, за ней докторъ.
Докторъ остался на крыльцѣ, дама сошла на тротуаръ. Она посмотрѣла на носилки, подошла и откинула шинель. И тутъ же сразу опустилась и приникла головой къ тѣлу.
— Колечка, Колечка, заинька мой!.. — разнесся крикъ, и слѣдомъ за нимъ — острый, раздѣленный спазмами, хохотъ. Всѣ невольно встали. А дама то пригибалась къ тѣлу, то снова откидывалась. Глаза у нея страшно расширились, они были безумны.
Подошелъ докторъ; открылъ одинъ глазъ, потомъ другой; пощупалъ пульсъ, послушалъ сердце. И сталъ въ сторону: дѣлать ему было нечего.
А мать цѣловала лицо убитаго, цѣловала рану, прижималась къ тѣлу.
— Зайчикъ мой, Колечка мой, ласковый мой!..
Хотѣли унести тѣло — не позволила; хотѣли ее увести — не шла.... А потомъ сразу вдругъ ослабѣла, притихла, постарѣла.
Отошла даже отъ тѣла, сѣла на ступеньку и тихонько запѣла, какъ поютъ дѣтямъ, когда они засыпаютъ:
Жилъ-былъ зайчикъ сѣренькій,
Маленькій, хорошенькій....
Мама зайчика...
Трещали пулеметы, разгоралась перестрѣлка, со свистомъ носились пули. А мать была въ какомъ-то другомъ пространствѣ и другомъ времени.
…Въ другой разъ явилась старушка, робкая, пришибленная, съ порыжѣвшимъ ридикюлемъ въ рукахъ и въ видавшемъ лучшіе дни сакѣ. Дѣло ея было ясно, просто и — безнадежно. Сынъ ея, прапорщикъ, кормилецъ въ буквальномъ смыслѣ слова, перваго октября былъ раненъ пулей въ позвоночникъ. Парализованный и уже болѣе никому ненужный, онъ лежалъ въ госпиталѣ; какъ безнадежнаго хроника, его собирались оттуда выписать. Старушка просила оставить сына въ госпиталѣ, или назначить ему хоть какую нибудь пенсію, на что могли бы существовать она и ея сынъ инвалидъ. Сперва она была у Драгомирова, Драгомировъ послалъ ее къ Бредову, Бредовъ послалъ ее къ намъ. Здѣсь были честнѣе и откровеннѣе: ее послали просто на улицу. И старуха долго ловила трясущейся рукой ручку двери, побывъ, можетъ быть, въ послѣдній разъ въ тепломъ помѣщеніи.
Вениамин Завадский, «У БѢЛЫХЪ»
…Когда мы разговаривали, принесли носилки, покрытыя гимназической шинелью. Изъ-подъ нея виднѣлись ноги въ забрызганныхъ грязью штиблетахъ.
Носильщики поставили свою ношу у входа и сѣли съ нами.
— Кто это? — спросили ихъ.
— Гимназистъ какой-то. Пуля ему въ лобъ попала. Сначала еще двигался, а потомъ пересталъ. Должно быть, умеръ. А храбрый мальчуганъ былъ.
Изъ гимназіи вышла дама въ сѣромъ платьѣ, за ней докторъ.
Докторъ остался на крыльцѣ, дама сошла на тротуаръ. Она посмотрѣла на носилки, подошла и откинула шинель. И тутъ же сразу опустилась и приникла головой къ тѣлу.
— Колечка, Колечка, заинька мой!.. — разнесся крикъ, и слѣдомъ за нимъ — острый, раздѣленный спазмами, хохотъ. Всѣ невольно встали. А дама то пригибалась къ тѣлу, то снова откидывалась. Глаза у нея страшно расширились, они были безумны.
Подошелъ докторъ; открылъ одинъ глазъ, потомъ другой; пощупалъ пульсъ, послушалъ сердце. И сталъ въ сторону: дѣлать ему было нечего.
А мать цѣловала лицо убитаго, цѣловала рану, прижималась къ тѣлу.
— Зайчикъ мой, Колечка мой, ласковый мой!..
Хотѣли унести тѣло — не позволила; хотѣли ее увести — не шла.... А потомъ сразу вдругъ ослабѣла, притихла, постарѣла.
Отошла даже отъ тѣла, сѣла на ступеньку и тихонько запѣла, какъ поютъ дѣтямъ, когда они засыпаютъ:
Жилъ-былъ зайчикъ сѣренькій,
Маленькій, хорошенькій....
Мама зайчика...
Трещали пулеметы, разгоралась перестрѣлка, со свистомъ носились пули. А мать была въ какомъ-то другомъ пространствѣ и другомъ времени.
…Въ другой разъ явилась старушка, робкая, пришибленная, съ порыжѣвшимъ ридикюлемъ въ рукахъ и въ видавшемъ лучшіе дни сакѣ. Дѣло ея было ясно, просто и — безнадежно. Сынъ ея, прапорщикъ, кормилецъ въ буквальномъ смыслѣ слова, перваго октября былъ раненъ пулей въ позвоночникъ. Парализованный и уже болѣе никому ненужный, онъ лежалъ въ госпиталѣ; какъ безнадежнаго хроника, его собирались оттуда выписать. Старушка просила оставить сына въ госпиталѣ, или назначить ему хоть какую нибудь пенсію, на что могли бы существовать она и ея сынъ инвалидъ. Сперва она была у Драгомирова, Драгомировъ послалъ ее къ Бредову, Бредовъ послалъ ее къ намъ. Здѣсь были честнѣе и откровеннѣе: ее послали просто на улицу. И старуха долго ловила трясущейся рукой ручку двери, побывъ, можетъ быть, въ послѣдній разъ въ тепломъ помѣщеніи.
Вениамин Завадский, «У БѢЛЫХЪ»