Два эссея в "Енисее"
А вот эссей к 80-летию замечательного красноярского рассказчика Эдуарда Ивановича Русакова прочтите, в нем немало подробностей моей сибирской жизни — кстати, кто-то из читательниц желал "Время нереально" купить, так учтите, барышни, остался один-единственный экземпляр на продажу, предпоследний нынче почтой отправила покупательнице.
...Лето 1982 года, дедушка Брежнев ещё шамкает, но уже плох. Пионерлагерь «Мальчишки Севера» в Сухобузимском районе, близ деревни Исток. Мне двенадцать лет, и я, страстный книгочей, листаю альманах молодых комсомольских дарований в пухлом томике на две ладони, под тем же названием «Истоки»: рифма судьбы. Синяя обложка с простеньким рисунком: радуга, три ласточки, хлебные колосья. В этой «братской могиле» среди текстов рабочих КамАЗа, строителей БАМа и сплошных «взвейтесь да развейтесь»: «паренёк в шинели комсомолке о всемирной схватке говорит», – вдруг нашёлся живой рассказик. Эдуард Русаков, «Сюзанэ с павлинами». И не рассказ, а сказка с баснословно трудным заданием (у Русакова вместо Василисы Премудрой старая дева, русская дурочка, жалкая, блёклая, ради придуманной любви ткёт чудесный шёлковый коврик). «В комнате было сумрачно, и сказочные павлины на фоне золотых и красных цветов казались живыми. Роскошный хвост одного павлина, сидевшего внизу, был раскинут и пылал перламутровым костром, а другой – взлетал ввысь, начав распахивать черно-зеленые крылья. По всему ковру были раскиданы серебряные звезды, упавшие с неба, а к ярким цветам страшно было прикоснуться – могли обжечь». Малина, дар деревни, в банке и парное молоко; прошёл дождик – и моя собачонка Альфа, породы цверг-пинчер, миниатюрной лапкой навеки оставляет следок на страничке. «Вот я тут сижу, пишу, печатаю, придумываю всякие чудесные истории про чужое счастье… а в это самое время, быть может, кто-то далекий и ненаглядный ткет для меня сюзанэ. Не уверенность, не надежда, а одна лишь мечта об этом – успокаивает мое робкое сердце».
...Русаков вёл литературную студию «Дебют» в одном из местных ДК.
Всегда деликатный, со вкусом одетый, изящный невысокий человек с лицом типичного сибиряка: тюркский разрез глаз и крутые скулы, а манеры русского высококультурного человека, — он мне, юной, нравился как старший брат.
Но Эдуард Иванович не был слепым защитником подопечных юнцов на литературных совещаниях и в редакциях. Мы должны были барахтаться сами. Зато вдумчивый и доброжелательный разбор нашим наивным рассказам Русаков, не ссылаясь на занятость, непременно устраивал.
Из раннего моего романа «Время нереально»:
«Что за высокомерие — нигде не печататься?! — вопрошал Мэтр. Тихое коварство глаз и улыбки — буддийский бурханчик; впрочем, он и утверждал идею гениальности русских писателей — с нерусской кровью. Пример? А. Ким.
Войдя в кабинет, — графоманы мужеска пола с грохотом снимали со столов перевернутые стулья, — поинтересовался, антураж какой пьесы Ионеско перед нами. «Мы еще не проходили Ионеско...»
Всего же приятнее было отсутствие престарелых поэтесс, пишущих о высокой страсти.
Мирок любой «литушки» — мини-королевство, с непременными Монархом, Первой Красавицей, Рыцарями, Фаворитами и Шутами. Здесь была троица шутов, дряхлых любителей изящной словесности, проводящих большую часть заседаний в тонкой грезе. Не стареют душой графоманы! Иногда они просыпались...
Роскошь литераторского общения и уйма развлечений: приблудится ли постбальзаковского возраста дама и заплачет о берёзовых ситцах, русском приволье да колокольных перезвонах, а то и потешит душу целой поэмой…
…Мэтр сказал: «Сколько лет уговариваю Немтушкина написать роман, как падает Тунгусский метеорит и как эвенки это воспринимают!».
Практикующий врач-психиатр, Русаков изредка приводил на литушку настоящих пациентов (зри там же, в романе «ВН»: «Мэтр привел троицу гуттаперчевых, невнятных, очень жизнерадостных психов — видимо, с целью некоей групповой терапии, а может, желая дополнить антураж абсурдной пьесы»), изучал «творчество душевнобольных», и раз и навсегда на жизненных примерах объяснил мне, юной, разницу между душевным недугом и банальным городским неврозом. Кстати, помню, как он отозвался о молодом-начинающем «сркне», которого повстречал в Москве у старинного друга Евг. Попова: «Тихий молодой человек, вежливый, не разнузданный, а пишет всякую мерзость… В глаза не смотрит. Явно наш пациент!».
Увы, чернокрылый воробей как летал тогда, гордый, хищный, разъярённый, так и ныне нарезает круги над русскоязычной литературой. Однако же в век цифры к графоманам-литераторам прибавились «сетераторы», притом своими виршами и опусами душа-Тряпичкины «спамят» изо всех закоулков обитаемого мира.
...В 1994-м году один из бывших «дебютантов», Евгений Куклин, решил издать большим тиражом (около десяти тысяч экз.) сборник рассказов красноярских мастеров малой формы «Полночное солнце». Собрал рассказы А. Бабия, С. Кузнечихина, Э. Русакова, свои пробы пера и рассказы Вашей покорной слуги. Книжка с чёрной бумажной обложкой, на дрянной газетной бумаге, имела шумный успех в Сибири, ещё до всех КРЯККов и выстроенной Сеславинским—Григорьевым масонской системы книгоиздания, оказавшейся губительной для истинных талантов. Сборник расхвалили в прессе и хорошо раскупали в магазинах. Помню, как мы все вместе выступали на презентации в Краевой научной библиотеке, на литературных вечерах, помню и многочисленные интервью красноярским телеканалам.
В предпоследний раз я свиделась с «Мэтром» в мае 1996-го в Красноярске. «Я ведь Ваш крестный папа!» — раздался сквозь чад кутежа искренний и чуть иронический возглас Эдуарда Русакова. Тогда мне, молодой «прозайке», вручили Астафьевскую премию второго сезона за роман «Время нереально». Шампанское в редакции журнала «День и Ночь», дорогие лица: Роман Солнцев, Михаил Успенский, — и прочие (о милых спутниках, которые наш свет своим сопутствием для нас животворили, не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были)…
В последующие годы мы порой переписывались и перезванивались с Э.И. Мэтр был глубоко огорчён, узнав, что я оставила литературные занятия (надолго, на целых двенадцать лет), и воскликнул: «Лучше бы я перестал писать!».
Сам же сообщил в письме: издаю свои книги тиражом сто—сто пятьдесят экземпляров. Тогда я была глубоко разочарована, удивлена: стоит ли трудиться для сотни читателей? Я ведь привыкла к огромным советским тиражам и вполне удовлетворительным, от трех с половиной тысяч до десяти тысяч, тиражам 90-х годов. И лишь спустя пять лет я поняла русаковскую тихую мудрость: лучше сотня читателей в настоящем и вечность библиотек после твоей жизни.
Его голос негромок, и за пределами Красноярского края изящный рассказчик Русаков малоизвестен. Но в 2017-м году ПЕНовская премия им. Фазиля Искандера стала заслуженным венцом многолетнего писательского труда Эдуарда Ивановича (в тот удачный сезон ещё и сумма вознаграждения оказалась весомой). Всю жизнь он ткал свой шёлковый коврик с райскими птицами из ярких и нежных нитей, и, как мне представляется, его работа хороша.
Какой же радостью была встреча, спустя двадцать три года, на «Астафьевских днях-95», — весной 2019 года, в Красноярске и Овсянке. Увидела его – седого, хрупкого, как фарфоровая китайская статуэтка, в фойе Оперного театра; в радости Русаков оставил своего спутника, мы разулыбались, обменялись книжками – «на память о студии «Дебют», поспешно надписывала я «Двуликого Сирина». Потом в Овсянке астафьевскую «уху на Боганиде» хлебали рядом, грели озябшие руки о миску с ухой из ленка и стерлядки, пили красное вино, ветер грозно хлопал полотном шатра…
Помню важное из нашего хмельного лепета (заблудились вдвоём среди бела дня на улицах Овсянки, искали библиотеку имени Астафьева, где после оставили в дар свои книги с инскриптами): «Верите ли Вы в Бога, Эдуард Иванович?» – «Я стараюсь жить так, как если бы Бог был…»
ДОЧИТЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://domiskusstv24.ru/wp-content/uploads/2022/12/Enisej-2022-2.pdf