..."Средневековье притаилось в непременной университетской латыни – v ivat Academia, v ivant professores – и обширном курсе античной литературы, где пересказывались всё те же басни о золотом руне, пылкий страдалец Катулл увядал, как цветок, проходящим плугом тронутый насмерть, и Цицерон рассыпался риторическим горохом. В старом Виттенбергском университете датского принца мучили теми же курсами логики, философии и богословия (в нашем случае – философия религии); впрочем, он наверняка сдувал лекции у прилежных двойняшек Розенкранца и Гильденстерна. И еще: история живописи, и – двухлетний курс – история музыки. Можно было наткнуться на «англиков», расхаживающих по коридорам в монотонной одури зубрежки: « to death ... to sleep ...» , или на кучки совещающихся старшекурсников с «Откровениями» в руках – порой доносился возглас, шепот или бормотание: «Пятый Ангел вострубил!» Сущее светопреставление, архаичная схоластика, совершенно бредовые зачеты. (Всего же интереснее семь громов, проговоривших нечто, о чем Иоанну было запрещено записывать.) Долгий, долгий коридор с пещерами кафедр и аудиторий, протяженная прямая, где исходным пунктом будет 2–01, а конечным – 2–24, самая дальняя и мало посещаемая аудитория. Подвижные «классные доски», меловые отложения, студенческие скамьи и столы, к их раздракониванию приложили руку и я, и ты. Был еще рояль, черный фрачник с выщербленной – первые гимны всех музыкальных злодеев «чижик-пыжик» да «собачий вальс» – вечно лыбившейся пастью. На первом этаже две святыни: библиотека и столовая. Редкая птица, добравшись до середины золотых лет, до третьего курса, не плевалась и не кляла филфаковские обычаи и профессуру. Вместе с тем невыносимо снобистским тоном говорилось: «Мы, люди с университетским образованием...» А чего проще: никто никого ничему не учит, университет, что называется, дает систему, и библиотеки открыты. Найдешь себе что-нибудь по вкусу в мамочкиной кухне, выбор богат: от манной кашки перетертых профессорскими деснами лекций до малопитательного гранита науки, который почему-то предписывалось грызть. Да, здесь стражами священных врат вставали колоссы Величие Русской Нации, Высшее Образование, Литературная Речь, Точка Зрения Филолога, Этика Журналиста, и живую мысль били влёт без промаха. А владычествовала над всем Госпожа Цитата («э–э, старик, кажется, это было у...»). Но ведь были книги. И даже незабвенные двое–трое–пятеро из сонма преподавателей, мелькавших теневой толпой (см. Данте, Песнь третья, Лимб). Да святятся вовеки бедные руины Знания". В мои 25 лет мне так вспоминался Универ. Галина Максимовна Шлёнская - из незабвенных. Гранд-дама, очень несоветская, со своей любимой Прагой и нелюбимой Варшавой, необычайно умная и проницательная, стихи на лекциях наизусть читала как актриса (капризы - были, запомнилось неупоминание Осипа Мандельштама среди поэтов Серебряного века; музыковед Лозинский тогда же отказывался рассказывать о Рихарде Вагнере: 90-е, последняя битва "наших современников" с "сионистами"). Всегда неумеренно хвалила ("Вы ослепительны!" - встретив меня на какой-то презентации в Краевой научной библиотеке, я - подозрительный и мрачный интроверт - аж шарахнулась), звала к себе в гости (бывала дома у неё не раз), хлопотала над своей кафедрой: дамочки-доценты капризные, все "трудной судьбы", да еще повседневные интриги других кафедр, - и над воспитуемой внучкой, а ещё Астафьев с книгами, Роман Солнцев с журналом... Она создавала вокруг себя пространство русской культуры, озарённое настольной лампой под "священным абажуром". Её жизнь, однако, праздником не была. Последний раз видела её с внучкой Машей в мае 1996-го, на премиальном банкете Фонда, в момент своего триумфа и счастья, да, собственно, в городе К. на могучей сибирской реке Е. я более не появлялась. Царственными манерами, серебром высокой прически она напоминала Анну Андреевну Ахматову, а маленькая внучка была нестерпимо рыжей и своевольной. Учителя, благодетели, родные, друзья, враги, любовники, подруги - там они в большинстве, а здесь всё глуше одиночество, всё больше чужих. 19 мая - годовщина её памяти; упокой, Господи, душу рабы Твоея Галины! Она любила это стихотворение Заболоцкого и читала его с замечательной проникновенностью. Неужели прошло 20 лет? Слышу её голос как живой: Го лос в телефоне Раньше был он звонкий, точно птица, Как родник, струился и звенел, Точно весь в сиянии излиться По стальному проводу хотел. А потом, как дальнее рыданье, Как прощанье с радостью души, Стал звучать он, полный покаянья, И пропал в неведомой глуши. Сгинул он в каком-то диком поле, Безпощадной вьюгой занесён... И кричит душа моя от боли, И молчит мой чёрный телефон.