Поминальный номер "НБ"
Худ. Квинт Бухгольц. "Читатель"
В №80-м журнала "Новый Берег" (Дания) оказались разом две мои публикации, обе печальные: эссей "Судьба амазонки" о Марине Цветаевой (не тот эссей, что напечатан в "Енисее", другой) и некролог об Александре Кузьменкове. Всё это трофеи ужасного 2022 года. Кто-то из авторов пьёт шампанское, а я пью валокордин, мешая со слезами.
Зато в обеих публикациях упомянут мой дорогой, мой единственный друг:
На вопрос к цветаевскому юбилею 9 октября 2017 года, пять лет назад: «Вы бы ей самой о чем написали?» — ответ незабвенного френда по ЖЖ, филолога Владимира Нехотина: «Ни шагу из Парижу, дура!», в иных мессаджах она едва ли нуждалась». А я ответила тогда: «Я бы Марине Ивановне написала, чтобы разводилась с этим чекистским паскудой Эфроном поскорее, детей сдала на руки доброхотам, одолжила денег и одна уехала за океан. До ста лет дожила бы в Штатах и получила бы бодрой, сухой старушкой, в шелках и жемчугах, Нобелевскую премию».
Здесь:
https://magazines.gorky.media/bereg/2022/80/sudba-amazonki.html
И в конце некролога:
Человек был русский, жаль, что остался вне православия. Вспомнилось: другой мой покойный друг, филолог Владимир Нехотин, на замечание Кузьменкова: «Вот мы помрём, и вся эта пидерармерия возрадуется, и жучки, и внучки», возразил: «После смерти некоторые становятся классиками, а мёртвые классики опаснее живых».
Здесь:
https://magazines.gorky.media/bereg/2022/80/aleksandr-kuzmenkov-1961-2022.html
Некролог, пожалуй, стоит привести полностью:Юлия Старцева, Петербург
2022 год — воистину чёрный в нынешнем российском фатальном беге по кругу. 26 ноября в нижнетагильской больнице угасили ярчайшую звезду российской словесности — в шестьдесят лет от инфаркта скончался литературный критик и писатель Александр Кузьменков.
Народ предпочитал узнавать о новинках конвейера редакции Елены Шубиной и «Эксмо» из блестящих едких фельетонов «зоила из Нижнего Тагила», а саму «буквосодержащую продукцию» отнюдь не открывать. Ярость и зависть «критиков-хвалитиков» и месть обиженных графоманов, лауреатов премии «отрицательного отбора», преследовала А. К. Целое десятилетие он, как васнецовский «один в поле воин», противостоял организованной мафии премиального процесса. Нынче у бездарных негодяев праздник…
Критик А. К. сочетал сарказм и глубокую эрудицию, безупречное владение русским языком и чувство стиля, неизменно попадал жалом в нерв времени — и отсылал к русской литературной традиции.
Необходимо упомянуть его собственную прозу. Секрет её неуспеха у издателей очевиден: мир прозы Кузьменкова — это «страшный мир», трагическое действие всегда происходит под железным небом концентрационной вселенной, по учению гностиков; любимые герои убиты наиболее зверски, даже намёка на катарсис нет. Автор-мучитель не щадит ни себя, ни читателей.
Разумеется, в примитивных мозгах коммерческих издателей (а других в РФ не осталось) мелькнёт мыслишка-ярлык: «чернуха».
Проза давалась ему очень тяжело, повесть «Десятая годовщина», написанная в тыняновском духе, под «Кюхлю» и под «Пушкина», стоила автору здоровья, и на мои уговоры дописать явно недостающие две-три главы Кузьменков отмахивался с суеверным ужасом. Так что досужие фантазии убожеств, будто в критику он ушёл из-за неудач в литературе, ложны. Он ушёл на «лёгкие заработки» — лёгкие для него, блестяще одарённого.
Цену себе и другим он знал хорошо. Друзей у него было немного, а поклонников сатирического дара — множество. Хвалил он крайне редко и никогда не ошибался: вкус его был безупречен, чутьё не подводило.
Человек был русский, жаль, что остался вне православия. Вспомнилось: другой мой покойный друг, филолог Владимир Нехотин, на замечание Кузьменкова: «Вот мы помрём, и вся эта пидерармерия возрадуется, и жучки, и внучки», возразил: «После смерти некоторые становятся классиками, а мёртвые классики опаснее живых».