Салом тебе, племя младое, незнакомое!
На фото: восточная девочка с длинными распущенными волосами, в платье с дагестанскими мотивами. Из Махачкалы, после школы - сразу в Литинститут, а тут и "пруха" пошла: сурковско-кремлёвские программы борьбы за толерантность. Девочка симпатичная. Не всё же давать "Русский Букер" московским евреям, да ради глума и нарочитого унижения титульной нации с их фетишем - Великой Русской Литературой - провинциальной графоманке с цветочным афедроном. Делиться надо, надо кормить Кавказ.
Первый абзац опуса "Салом тебе, Далгат!":
"Сразу попав в тесноту, Далгат почувствовал себя плохо, но спасали обступающие навесы. Сначала его как будто охватили стиральные порошки, куски хозяйственного мыла, выжигающие глаза солнечным отсветом щетки для посуды из проволоки, шампуни, резинки для волос, целлофановые пакеты с хной и басмой, лавровые веники. Потом неожиданно и пестро со всех сторон нависли бюстгальтеры с гигантскими чашечками, ворохи разноцветного, дешевого на вид женского белья, два раза Далгата сильно защемило двумя крупными женщинами, выбиравшими себе что-то в проходе".
Тоску в первом же абзаце наводит унылый, соцреалистический описательный ряд. Авторесса и далее продолжает инвентаризацию восточного базара. А вот и интрига:
"Впереди, мельком, знакомый полупрофиль, длинная, толстая, рыжая, почти до колен коса. Сакина шла, чуть отставая от матери, косясь на прилавки, в белых костлявых пальцах висели пакеты с мясом, на пакетах — смуглая женщина с курчавыми волосами и красные латинские буквы. Далгату живо захотелось схватить у мясника нож, пойти вприпрыжку следом, а потом, не давая обернуться, грязным, испачканным кровью ножом отрезать толстую косу, чтобы девушка кричала, плакала, чтобы собралась круглоротая, любопытствующая толпа. Желание было неодолимым. Далгат даже представил, как повернется ее сухая, с хронически синими веками мама, как почернеет от гнева и удивления".
Вероятно, затем последуют страсти в духе "Белого солнца пустыни": "свободная женщина Востока" против косных предрассудков шариата, но читать всё это далее первой страницы нет никаких моих сил. Охватывает чувство, которое можно выразить только по-французски. Ну конечно, "это уже было": Шараф Рашидов, "Сильнее бури", проза бригадного подряда, "творимая методом хлопковых приписок", как некогда выразился ехидный критик.
Сравните с классиком соцреализма:
"Кадыров снова обрел спокойствие и уверенность в себе. Колхоз рос, набирал силу; а ведь это он, Кадыров, был хозяином колхоза; и когда заходила речь о колхозных достижениях, Кадыров самодовольно заявлял: «Мы прорыли канал!.. Мы нашли воду!..»
Кадыров пожинал урожай, взращенный другими, но совесть его была спокойна; нельзя же отделять себя от колхоза! В конце концов он сам уверился, будто все, что сделали когда-то колхозники, они сделали при его энергичном, непосредственном участии, и окончательно успокоился. Теперь он крепко сидел в седле, крепче, чем прежде, и считались с ним больше; из председателя маломощного колхоза он вырос, согреваемый лучами чужой славы, в руководителя крупного хлопкового хозяйства. Перемены в его положении сказались даже на его внешности: в ремне, перетягивавшем черную шерстяную гимнастерку, пришлось проколоть новую дырочку; лицо округлилось; подбородок утроился; глаза превратились в узкие щелочки, и на них все напористей наползали упругие подушки багровых щек. Изменилась и манера Кадырова говорить с людьми, выступать на собраниях: он произносил слова с такой ленивой, высокомерной важностью, будто давал их в долг. Впрочем, много он в долг не давал, он считал, что его скупые реплики весят больше, чем иные длинные речи.
Кадыров преуспевал.
А люди говорили о нем по-разному. Людские толки - что степь: тут и колючка тебе попадется, и горькая полынь, и яркий, радующий глаз цветок, и мягкая трава, раболепно стелющаяся под ветром… Так и в Алтынсае. Одни поговаривали, что председатель зазнался, забыл о своих недавних промахах, но Кадыров возражал на это: «Да, я ошибался, верно, ошибался! Но я признал свои ошибки. С тех пор выпало много снега, и он замел все следы».
"…Адолят отшатнулась, крикнула дрожащим голосом:
- Вы… вы мне не грозите! Вы председатель колхоза, коммунист! Стыдно вам!"
"- И дочь твоя мне как родная, - продолжал Кадыров. - Помнишь, у нее еще молоко на губах не обсохло, а я взял ее в секретарши. Три года она была у меня под крылом..."
"Кадыров" нынче актуален, слов нет ;) Дагестанская девочка, вероятно, сочиняет сама, ей не нанимают "книггеров", как для хлопкового бая или Туркменбаши, но она не стала писателем, она по-прежнему - "проект". Тоска давит не из-за нацмакулатуры, до благоуханной прозы и поэзии всех азиатских гениев, вместе взятых, мне нет дела, а именно от "дежа вю". А ведь была в начале 90-х надежда распрощаться с советским хламом, возвращались неизвестные имена Русского Зарубежья, а "роман-газеты" с айтматовыми-друцэ-рытхэу несли кипами на помойку. Шли идейные ожесточённые сражения, кипела война на всех фронтах, включая литературный. Как буратины, грызли мы в Литинституте сухую корочку с луковкой, но драгоценную новую книгу разыскивали - и покупали.
Сейчас поздравляла Юрия Соловьева с его ДР, и друг мой старинный сказал: "Я бы сам себе не поверил, что буду скучать по 90-м и жуткому времени Ельцина. Повсюду воспрянувший Совок, без всякого движения мысли. Молодняк удручает крайним невежеством и тем, с какой лёгкостью им манипулируют. Всё безнадёжно".
Впрочем, я на эту тему уже пошучивала: http://yu-sinilga.livejournal.com/157663.html
В общем, дорогие френды, я заплакала, не скрывая нахлынувших слез. На моей все еще нестарой шее гордо сидела красавица голова.