Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой
- но поправить в "фотошопе", вероятно, можно. Рядом со мной - кажется, "известинец" А. Тарасов, получивший премию в номинации "Журналист". Не помню, мы даже не познакомились, мне некогда было даже в редакцию "Вечёрки" забежать за оригиналом этой фотографии. Теперь жалею, но в 26 лет какие мозги: "вся жизнь впереди - надейся и жди".
Букет от губернатора Зубова был из палевых орхидей, восковых и вампирически-странных. Платье на мне - из сирийской парчи, тканое в две разных нитки утка и основы: хамелеонски меняло цвет с золотого на небесно-голубой. Колючее и жёсткое, как доспех, шитое в ателье по эскизу моей подружки. "Немного дружеского участия и папильотки в волосы - и она будет неузнаваема!" (с) А журналюги краевой прессы шептались: "Какая красивая девушка - хоть на обложку журнала!" Они полагали, что это - ба-альшой комплимент; помню, я разозлилась.
А это - жюри, Дядя Витя что-то простецкое загибает, а Роман готов его поправить.
Невозможно почистить эти полосочки высокой печати без "умного размытия". Зато я помню астафьевские речи: "А ты в Москве по театрам ходишь? Нам контрамарки во все театры в деканате Литинститута выдавали, я вот с Таганки не вылезал! Не лекции же слушать. Ты ходи!"
(И действительно, оказалось всё как в "Театральном романе" - с записочками. "Дам постоять!" - рявкал Филя. Или - "На свободные!"
А вот в дополнение в своем архиве фото нашла: Солнцев и Астафьев - депутаты Верховного Совета; горбачёвский словопомол, пустые магазинные полки и чёрная яма неведомого будущего. (В те поры я на первом курсе Универа училась, птенец задорный и кудрявый.) Дядя Витя - в кожухе, кулацкий внучок, а Роман - пробивной "шестидесятник", изящный поэт, с блоковским знанием своей красоты (был не слишком фотогеничен, но очаровывал в общении).
"И все они умерли, умерли, умерли..."