Ночная атака (отрывок из повести о Дракуле)

Ночи стали холодны, а дни – пасмурны. В обезлюдевшей деревне в двух дневных переходах от Тырговиште Дракула собрал военный совет.
– Турки по пятам идут. Но доблесть – половина спасенья. Что содеем?
– Умрем за тебя, – сказал один из витязей.
– Не то глаголешь, – нахмурившись, возразил князь. – Отвещайте, живет ли тело без головы?
Ответ был очевиден, но войники, ведая обычай своего господаря загадывать коварные загадки, помолчали чуть. Всё оказалось проще: Дракула замыслил напасть ночью на стан турок и убить султана, а без Мехмеда сгинет и все поганое воинство.
Витязи согласились с этим отчаянной дерзости планом. Тогда воевода Влад вышел ко всему своему войску и объявил:
– Кто помышляет смерть, той не ходи со мною, останься здесь.
Не христианская то была речь, но рыцарская.
Отправиться на ночную вылазку вызвалась тысяща храбрецов, столь же безумных, как их воевода.



Глубокой ночью турецкий стан затих, огромный, как кочевой город. Откричали протяжными голосами муэдзины, призывая к вечерней молитве, растаял чад от тысяч и тысяч костров, на которых кипело варево в котлах и жарились на вертелах ягнята из отбитой добычи, – да и сам султан почивал в золотом шатре после обильного ужина. Угомонились голоса воинов, перебранка и смех женщин и походных нахлебников. В темных шатрах сон поборол все неисчислимое множество турецкого воинства, и те шатры в непроглядной тьме казались застывшими зубцами горной гряды, бесконечной и грозной. У коновязей тоже было тихо, насытившиеся с вечера лошади дремали и вздыхали во сне. Беспокоились только какие-то малые птахи в лесу, видно, испуганные совой, и расхаживали с факелами бессонные сторожа – в этой земле приходилось остерегаться.
   Сова и впрямь заухала близко и зловеще. И вдруг посреди стана, будто обвал в Карпатах, загремели копыта неведомой конницы. Никто не понял, откуда взялась эта жатва – посеченные булатом турки валились, как снопы, в ночи, слабо озаренной разметанными сторожевыми кострами. Но ахнув и обмерев, при взблеске зарницы узнав передового, янычар возопил:
– Казиклу-бей!
И множество панических голосов завыло: «Казиклу-бей! Казиклу-бей!»
Конница неслась по шатрам и сонным людям, сметая все на своем пути, – валахи во главе с Дракулой прокладывали кровавую просеку к шатру Мехмеда.
И уже горели опрокинутые обозы, и визжали, крутясь по земле, зарезанные кони султанские, а зажженные стрелы попали в верблюдов, и животные взбесились и потоптали мечущихся турок. В безумном страхе простые воины бежали к янычарам, и те вынуждены были убивать своих, чтобы самим не погибнуть в этом хаосе.
Близко засиял золотой шатер – о, благоговейная память детства, Дракула узнал мгновенно, на скаку: алтарный покров из храма Софии Цареградской, парча, затканная крылатыми головками херувимов! Бешеный гнев перенял дыхание воеводы. А меч его пел свою привычную песню. И мчался Влад впереди, забрызганный вражьей кровью по плечи, и очи неистово плескали зеленым огнем.
– Он здесь, враг Божий! – крикнул Влад, но тут зазвучали турецкие боевые трубы, призывая к оружию, и янычары сплотились вокруг золотого шатра надежным живым ограждением. Не достигнув цели, валашским витязям пришлось повернуть коней.
По всему стану слышались хрипение умирающих, стоны и мольбы о помощи. Но лекарям было не до раненых: они суетились около Солнца Вселенной, растирали бережно левую половину груди, готовили успокоительное питье на маковых головках. Мехмеду было дурно. До рассвета глаз он не сомкнул.
Урон султана составил десять тысяч воинов, зарубленных и растоптанных, несколько тысяч было ранено, и все – перепуганы до смерти. Но было захвачено три сотни валашских пешцев, какие замешкались, грабя шатры, – Мехмед приказал обезглавить их тут же, в поле, на виду у своего смятенного воинства. И тем же утром, скорым маршем, турки двинулись на Тырговиште.

… Некий венецианский путешественник сравнил столицу Дракулы с просторной цветочной оранжереей. Расступился Влашский лес, и дивный град засиял церквами и монастырями в сени садов, и всё, что было прекрасного в землях славянских, стекалось сюда, тут был приют мастерам и книжникам. Не так ли и в непостижимом и грозном сердце Дракулы светился райской белизной Небесный Иерусалим, посреди дебрей, где гнездилась всякая нечисть?
Ныне все сокровища и святыни из Тырговиште были вывезены. От дворца остались голые стены, все имущество надежно укрыто. Влад наблюдал, как горожане обкладывали дома сухими дровами и соломой, тащили стога сена, заготовленного на зиму. Из предместий дохнул смрадный ветер – то крестьяне жгли свои дома.
– Откройте ворогам ворота на пепелище!
И расплескался огонь, радуясь лютой гульбе.
А князь глядел затравленным зверем, как гибнет его престольный град. Шлем сберег его длинные волосы, но Дракула опалил брови и усы.

Когда турецкое войско вошло в Тырговиште, ворота оказались распахнуты. Безлюдье, серый пепел под ноябрьским ветром. И с кольев лыбились оскаленными ртами тысячи и тысячи казненных полгода назад турок. Султан признал в исклеванных птицами, гниющих останках Хамзу-пашу и грека Катаволиноса, и снова схватился за грудь.
– Ну что можно сделать с таким человеком?! – вскричал он в отчаянии. – Я бесчисленно изгубил войска, я отказываюсь с ним воевать. Мои милые овечки, мы уходим.
Нашлись бояре, что признали князем Раду. Султан оставил ему невеликое войско, чтобы взять северный замок Поэнары, отрубить Дракуле голову и выставить ее на столбе в Константинополе, рядом с ссохшейся безглазой головой последнего императора Византии.
Раду поклялся:
– Я пришлю тебе голову Влада, о досточтимый повелитель!
– Да сохранит тебя Аллах милостивый, милосердный, дитя мое возлюбленное!
В это время кто-то возжаждавший догадался напиться из городского колодца и с воем завертелся, как чумная крыса. Султан отдал приказ отступать.
 Хмурые и поредевшие, не победителями, а посрамленными возвращались турецкие войска обратной дорогой, где с гор накрывали их рукотворные камнепады, а из-за каждого дерева в пуще грозила гибель. Мехмед ехал молча от великой скорби и ужаса.