"Не дано - недодано"
Случайный ливень загнал в букинистический подвальчик: среди глянцевого мусора и типографского брака (Четьи-Минеи в полстола, дорогущее подарочное издание, идиотизмом пьяных фальцовщиков собраны кверху ногами) углядела чуть ли не 11-томное собр. соч. Юрия Нагибина. Офсет, ледерин твердой обложки - и стоит сущие гроши. И никто не берёт. Sic transit, как покойный барин учил в имении...
"Главная и сквозная тема "Дневника" Нагибина - плач над собой (и по себе). Плач, в котором то причудливым, то отталкивающим образом сливаются две сквозные (не взаимозаменяемые, но сплошь и рядом друг друга подменяющие) жалобы - "Не дано" и "Недодано"... Нагибин оплакивает себя двадцатилетним, тридцатилетним, сорокалетним и так далее. Оплакивает в первом браке, во втором, в третьем, в четвертом и в пятом (доволен жизнью только в шестом), если считать лишь законные. Оплакивает во всех случившихся и неслучившихся загранкомандировках, во всех написанных и поставленных (а также во всех ненаписанных и/или непоставленных) киносценариях, во всех книгах и хоромах, на каждых блядках и на любой охоте, в случайной драке в ЦДЛ (а дерется он постоянно) и в томительной проработке у ненавистного генерала Ильина - оргсекретаря МО Союза писателей (а прорабатывают его хотя и по "бытовухе", зато часто), оплакивает из-за каждого негативного отклика в прессе (их было за полвека его литературной деятельности, кажется, три), оплакивает в дурном, без умывальника, номере отеля и в приемной у ветеринара, к которому отвез кошку или собачку (животных Нагибин любит и жалеет, а из людей хорошо отзывается лишь о последней жене, об одной из домработниц и о покойном Андрее Платонове). Оплакивает себя на полном серьезе и на страшном надрыве, оплакивает без тени самоиронии, а если за что и казнит себя, то лишь за излишнюю доверчивость к людям, точнее, как сказал бы ранний Глеб Горбовский (в "Дневнике" тоже, хотя и без расшифровки фамилии, охаянный), к "женским людям". Оплакивает яростно, оплакивает талантливо, оплакивает порой на грани гениальности, оплакивает с неизменным самозабвением.
...Этот человек болезненно мнителен, мнительно тщеславен и тщеславно одинок. Людей он за редчайшими (да и то временными, так сказать, скоропортящимися) исключениями ненавидит. Талантливо подмечая в каждом любой изъян: физического, психологического, нравственного, творческого, наконец, свойства. Люди - все люди - виноваты в главном: ему недодано и постоянно недодается" (давняя рецензия покойного Топорова).
("Специальное удовольствие для Энцеля": никого не напоминает?)
Что ж, туда советской лит-ре и дорога: в братскую могилу букиниста, в макулатуру. А был ярко одарён, умён, и слух соловьиный на русское слово ему был дан, и любовь к старой России, к дворянской культуре её. Ничего не остаётся людям: всё тлен.
Тут ливень прервался на время малое, чтобы без зонта до метро дойти, - "Сенная площадь", помню как сейчас унылый денек в 1999-м: я вошла в вестибюль, а спустя час козырек бетонного покрытия обрушился и раздавил не то девять, не то одиннадцать горемычных питерцев; станции метро - на местах старых алтарей - вот и "Пл. Восстания" на месте Знаменской церкви, а на Сенной прежде Спас красовался, - и я ушла из лавочки, ничего не взяв с собою. Всё проходит, ничего не нужно.
Дневники надобно вовремя сжечь.
"Главная и сквозная тема "Дневника" Нагибина - плач над собой (и по себе). Плач, в котором то причудливым, то отталкивающим образом сливаются две сквозные (не взаимозаменяемые, но сплошь и рядом друг друга подменяющие) жалобы - "Не дано" и "Недодано"... Нагибин оплакивает себя двадцатилетним, тридцатилетним, сорокалетним и так далее. Оплакивает в первом браке, во втором, в третьем, в четвертом и в пятом (доволен жизнью только в шестом), если считать лишь законные. Оплакивает во всех случившихся и неслучившихся загранкомандировках, во всех написанных и поставленных (а также во всех ненаписанных и/или непоставленных) киносценариях, во всех книгах и хоромах, на каждых блядках и на любой охоте, в случайной драке в ЦДЛ (а дерется он постоянно) и в томительной проработке у ненавистного генерала Ильина - оргсекретаря МО Союза писателей (а прорабатывают его хотя и по "бытовухе", зато часто), оплакивает из-за каждого негативного отклика в прессе (их было за полвека его литературной деятельности, кажется, три), оплакивает в дурном, без умывальника, номере отеля и в приемной у ветеринара, к которому отвез кошку или собачку (животных Нагибин любит и жалеет, а из людей хорошо отзывается лишь о последней жене, об одной из домработниц и о покойном Андрее Платонове). Оплакивает себя на полном серьезе и на страшном надрыве, оплакивает без тени самоиронии, а если за что и казнит себя, то лишь за излишнюю доверчивость к людям, точнее, как сказал бы ранний Глеб Горбовский (в "Дневнике" тоже, хотя и без расшифровки фамилии, охаянный), к "женским людям". Оплакивает яростно, оплакивает талантливо, оплакивает порой на грани гениальности, оплакивает с неизменным самозабвением.
...Этот человек болезненно мнителен, мнительно тщеславен и тщеславно одинок. Людей он за редчайшими (да и то временными, так сказать, скоропортящимися) исключениями ненавидит. Талантливо подмечая в каждом любой изъян: физического, психологического, нравственного, творческого, наконец, свойства. Люди - все люди - виноваты в главном: ему недодано и постоянно недодается" (давняя рецензия покойного Топорова).
("Специальное удовольствие для Энцеля": никого не напоминает?)
Что ж, туда советской лит-ре и дорога: в братскую могилу букиниста, в макулатуру. А был ярко одарён, умён, и слух соловьиный на русское слово ему был дан, и любовь к старой России, к дворянской культуре её. Ничего не остаётся людям: всё тлен.
Тут ливень прервался на время малое, чтобы без зонта до метро дойти, - "Сенная площадь", помню как сейчас унылый денек в 1999-м: я вошла в вестибюль, а спустя час козырек бетонного покрытия обрушился и раздавил не то девять, не то одиннадцать горемычных питерцев; станции метро - на местах старых алтарей - вот и "Пл. Восстания" на месте Знаменской церкви, а на Сенной прежде Спас красовался, - и я ушла из лавочки, ничего не взяв с собою. Всё проходит, ничего не нужно.
Дневники надобно вовремя сжечь.