Последние дни Блока

"...17-го, вторник, когда я пришла откуда-то, он лежал на кушетке [...] и позвал меня и сказал, что у него, вероятно, жар; смерили — оказалось 37,6 [...] Ломило все тело, особенно руки и ноги — что у него было всю зиму. Ночью плохой сон, испарина, нет чувства отдыха утром, тяжелые сны, кошмары (это его о с о б е н н о мучило) . Вообще состояние „психики" мне показалось сразу ненормальным [...] Его смены настроения — от детского, беззаботного веселья к мрачному, удрученному пессимизму, несопротивление, никогда, ничему плохому, вспышки раздражения с битьем мебели и посуды... (После них, прежде, он как-то испуганно начинал плакать, хватался за голову, говорил: „Что же это со мной? Ты же видишь!" [...] Мрачность, пессимизм, нежелание — глубокое — улучшения и страшная раздражительность, отвращение ко всему — к стенам, картинам, вещам, ко мне. Раз как-то утром он встал и не ложился опять, сидел в кресле у круглого столика, около печки. Я уговаривала его опять лечь, говорила, что ноги отекут, — он страшно раздражался, с ужасом и слезами: „Да что ты с пустяками! Что ноги, когда мне   с н ы   с т р а ш н ы е  снятся,  в и д е н и я        с т р а ш н ы е , если начинаю засыпать..." При этом он хватал со стола и бросал на пол все, что там было, в том числе большую голубую кустарную вазу, которую я ему подарила и которую он прежде любил, и свое маленькое карманное зеркало... Зеркало разбилось вдребезги. Это было еще в мае; я не смогла выгнать из сердца ужас, который так и остался, притаившись на дне, от этого им самим нарочно разбитого зеркала... Вообще у него в начале болезни была страшная п о т р е б н о с т ь бить и ломать: несколько стульев, посуду, а раз утром, опять-таки, он ходил, ходил по квартире в раздражении, потом вошел из передней в свою комнату, закрыл за собой дверь, и сейчас же раздались удары, и что-то шумно посыпалось. Я вошла, боясь, что себе принесет какой-нибудь вред; но он уже кончал разбивать кочергой стоявшего на шкафу А п о л л о н а . Это битье его успокоило, и на мое восклицание удивления, не очень одобрительное, он спокойно ответил: „А я хотел посмотреть, н а   с к о л ь к о   к у с к о в   р а с п а д е т с я  э т а    г р я з н а я   рожа“. Большое облегчение ему было, когда (уже позже, в конце июня) мы сняли все картины, все рамки, и все купил и унес Василевский. Потом — мебель — часть уносилась, часть разбивалась для плиты".

(Восп. совр., I, 185—187)