Генрих Штаден, опричник-мемуарист, в кино и в поэзии
Уцелевший фрагмент из 3-й серии эйзенштейновского "Ивана Грозного": "Рыцарь Штаден на Опричном дворе".
И об опричнике Штадене - из поэмы Дмитрия Кедрина "Конь" (вдохновлённой, в том числе, эйзенштейновским фильмом):
…Устав от плотницкой работы,
Поднял шершавую ладонь
И тряпкой вытер капли пота
На красной шее Федька Конь.
Он был Конем за силу прозван:
Мощь жеребца играла в нем!
Сам царь Иван Васильич Грозный
Детину окрестил Конем.
И впрямь, точна, хотя нельстива,
К нему та кличка привилась.
Его взлохмаченная грива
Точь-в-точь, как у коня, вилась,
А кто, Конем в кружале битый,
С его замашкой был знаком,
Тот клялся, что смешно копыто
Равнять с Коневым кулаком!
Его хозяин Генрих Штаден
Царю служил, как верный пес,
И был ему за службу даден
Надел земли и добрый тес.
Был Генрих Штаден тонкий немец!
Как в пору казней и опал
Лукавый этот иноземец
К царю в опричники попал?
Стыдясь постройку всякой клети
Тащить на собственном горбу,
На рынке Штаден Федьку встретил
И подрядил срубить избу.
И Конь за труд взялся с охотой,
Зане работник добрый был.
Он сплошь немецкие ворота
Резными птицами покрыл,
Чтоб из ворот легко сажалось
Хозяйским санкам в добрый путь.
И, утомясь работой малость,
Присел на бревна отдохнуть.
Из вновь отстроенной светлицы,
Рукой в перчатке подбочась,
Длинноголовый, узколицый
Хозяин вышел в этот час.
Он, вязь узорную заметив
На тонких досточках ольхи,
Сердито молвил: "Доннерветтер!
Работник! Что за петухи?"
А Конь глядел с улыбкой детской,
И Штаден крикнул: "Глупый хам!
Не место на избе немецкой
Каким-то русским петухам!"
Он взял арапник и, грозя им,
Полез свирепо на Коня.
Но тот сказал: "Уймись, хозяин! —
Лицо рукою заслоня. —
Ты, знать, с утра опился водкой…"
И только это он сказал,
Как разъяренный немец плеткой
Его ударил по глазам.
Конь осерчал. Его обиду
Видали девки на юру,
И он легонечко, для виду,
По шее треснул немчуру.
Хозяин в грязь зарылся носом,
Потом поднялся кое-как…
А Конь с досадой фартук сбросил
И, осерчав, пошел в кабак.
3
Оправив сбрую, на которой
Блестел набор из серебра,
Немчин кобылу тронул шпорой
И важно съехал со двора.
Он наблюдал враждебным взглядом,
Как просыпается Москва.
На чепраке с метлою рядом
Болталась песья голова.
Еще и пену из корыта
Никто не выплеснул пока,
И лишь одна была открыта
Дверь у "Царева кабака".
Над ней виднелся штоф в оправе
Да елок жидкие верхи.
У заведения в канаве
Валялись с ночи питухи.
И девка там валялась тоже,
Прикрыв передником лицо,
Что было в рябинах похоже
На воробьиное яйцо.
Под просветлевшими крестами
Ударили колокола.
Упряжка с лисьими хвостами
В собор боярыню везла.
Дымком куриться стали домы,
И гам послышался вдали,
И на Варварку божедомы
Уже подкидышей несли.
Купцы ругались. Бранью хлесткой
Москву попробуй удиви!
У каменной стены кремлевской
Стояли церкви на крови.
Уже тащила сочни баба,
Из кузниц несся дальний гул.
Уже казенной песней "Грабят!"
Был потревожен караул.
А сочней дух, и свеж, и сытен,
Дразня, летел во все концы.
Орали сбитенщики: "Сбитень!"
Псалом гундосили слепцы,
Просил колодник бога ради:
"Подайте мне! Увечен аз!"
На Лобном месте из тетради
Дьячок вычитывал указ.
Уже в возке заморском, тряском,
Мелькнул посол среди толпы,
И чередой на мостик Спасский
Прошли безместные попы.
Они кричат, полунагие,
Прихлопнув черным ногтем вшу:
"Кому отправить литургию?
Не то просфоркой закушу!"
Уже и вовсе заблистали
Церквей румяные верхи,
Уже тузить друг друга стали,
Совсем проснувшись, питухи.
А он на них, начавших драться,
На бестолочь и кутерьму
Глядел с презреньем иностранца,
Равно враждебного всему!
4
Он скромно шел через палаты,
Усердно ноги вытирал,
Иван с Басмановым в шахматы
В особой горенке играл.
Царь, опершись брадою длинной
На жилистые кулаки,
Уставил в доску нос орлиный
И оловянные очки.
В прихожей комнате соседней,
Как и обычно по утрам,
Ждал патриарх, чтобы к обедне
Идти с царем в господень храм.
Тому ж и дела было мало,
Что на молитву стать пора:
Зело кормильца занимала
Сия персидская игра!
Тут, опечален и нескладен,
Надев повязку под шелом,
Вошел в палату Генрих Штаден
И государю бил челом.
Он, притворясь дитятей сирым,
Промолвил: "Император мой!
Прошу тебя: позволь мне с миром
Отъехать за море, домой".
И царь спросил: "Ты, может, болен?"
"Здоров, надежа, как и встарь".
"Ты, может, службой недоволен?"
"Весьма доволен, государь!"
"Так что ж влечет тебя за море?
Ответствуй правду, безо лжи".
"Увы! Меня постигло горе!"
"Какое горе? Расскажи".
"Противно рыцарской природе,
В своем же доме, белым днем
Вчера при всем честном народе
Я был обижен…" —
"Кем?" —
"Конем".
Царь пригляделся. Было видно,
Что под орех разделан тот!
И государь спросил ехидно:
"Так, значит, русский немца бьет?" —
"Бьет, государь! Опричных царских,
Готовых за тебя на смерть,
На радость прихвостней боярских
Увечит худородный смерд!"
Немчин придумал ход незряшный.
Глаза Ивана стали злы:
"Замкнуть Коня в Кутафью башню,
Забить невежу в кандалы,
Дабы не дрался неприлично,
Как некий тать, засевший в яр!..
Заместо слуг моих опричных
Пущай бы лучше бил бояр!"
Царь поднялся и, мельком глянув
На пешек сдвинутую рать,
Сказал: "И нынче нам, Басманов,
Игру не дали доиграть!"
Переоделся в черный бархат
И, сделав постное лицо,
С Басмановым и патриархом
Пошел на Красное крыльцо.
5
В тот вечер, запалив лучину,
Трудился Штаден до утра:
Писал знакомому немчину,
Дружку с Посольского двора:
"Любезный герр! В известном месте
Я вам оставил кое-что…
В поход готовьте пушек двести,
Солдат примерно тысяч сто.
Коль можно больше — шлите больше.
Из шведов навербуйте рать.
Неплохо б также в чванной Польше
Отряд из ляхов подобрать.
Всё это сделать надо вскоре.
Чтоб, к лету армию послав,
Ударить скопом с Бела моря
На Вологду и Ярославль…"
И, дописав (судьба превратна!),
Письмо в подполье спрятал он —
Благоразумный, аккуратный,
Предусмотрительный шпион.
А Федька Конь сбежал, прослышав
О надвигавшейся беде.
Он со двора задами вышел,
Стащил коня бог знает где,
Пихнул в суму — мужик бывалый —
Ржаного хлеба каравай,
Прибавил связку воблы вялой,
Жене промолвил: "Прощевай!
Ты долго ждать меня не будешь,
По сердцу молодца найдешь.
Коль будет лучше — позабудешь,
Коль будет хуже — вспомянешь!"
Кто найдет анахронизм у поэта - тот орёл!..
С тоской думаю, каков же был страх при тиране, если Эйзенштейн схватил инфаркт (на торжественном банкете в честь Сталинской премии за 1-ю серию "Ивана Грозного") при известии: "А сейчас товарищ Сталин смотрит 2-ю серию фильма!"
"Нэправильная трактовка цара у вас, товарищ Эйзенштейн. Гамлэт какой-то: убьет и молится. Ошибка Ивана Грозного в том, что мала рэзал! Болше рэзать, болше!"
Шкловский пишет, что Сталина взбесил эпизод с пляской опричников - ханжество позднего сталинизма известно хорошо, а Эйзенштейн во 2-й серии мало скрывал свои пристрастия. Аукнулась Тифлисская семинария!
Оттого 3-й серии мы лишены. А она, судя по уцелевшему фрагменту, должна быть устрашающей: Иван в ней уже не Грозный, а Ужасный. Всё же не знаю, как режиссёр мотивировал расправу с Басмановыми (хотя распад личности младшего Басманова очевиден: достаточно сравнить кадры из финала 1-й серии с финалом 2-й).
К уяснению Zeitgeist позднего сталинизма: поэт Дмитрий Кедрин был выброшен чекистами из тамбура пригородной электрички на полном ходу.
И об опричнике Штадене - из поэмы Дмитрия Кедрина "Конь" (вдохновлённой, в том числе, эйзенштейновским фильмом):
…Устав от плотницкой работы,
Поднял шершавую ладонь
И тряпкой вытер капли пота
На красной шее Федька Конь.
Он был Конем за силу прозван:
Мощь жеребца играла в нем!
Сам царь Иван Васильич Грозный
Детину окрестил Конем.
И впрямь, точна, хотя нельстива,
К нему та кличка привилась.
Его взлохмаченная грива
Точь-в-точь, как у коня, вилась,
А кто, Конем в кружале битый,
С его замашкой был знаком,
Тот клялся, что смешно копыто
Равнять с Коневым кулаком!
Его хозяин Генрих Штаден
Царю служил, как верный пес,
И был ему за службу даден
Надел земли и добрый тес.
Был Генрих Штаден тонкий немец!
Как в пору казней и опал
Лукавый этот иноземец
К царю в опричники попал?
Стыдясь постройку всякой клети
Тащить на собственном горбу,
На рынке Штаден Федьку встретил
И подрядил срубить избу.
И Конь за труд взялся с охотой,
Зане работник добрый был.
Он сплошь немецкие ворота
Резными птицами покрыл,
Чтоб из ворот легко сажалось
Хозяйским санкам в добрый путь.
И, утомясь работой малость,
Присел на бревна отдохнуть.
Из вновь отстроенной светлицы,
Рукой в перчатке подбочась,
Длинноголовый, узколицый
Хозяин вышел в этот час.
Он, вязь узорную заметив
На тонких досточках ольхи,
Сердито молвил: "Доннерветтер!
Работник! Что за петухи?"
А Конь глядел с улыбкой детской,
И Штаден крикнул: "Глупый хам!
Не место на избе немецкой
Каким-то русским петухам!"
Он взял арапник и, грозя им,
Полез свирепо на Коня.
Но тот сказал: "Уймись, хозяин! —
Лицо рукою заслоня. —
Ты, знать, с утра опился водкой…"
И только это он сказал,
Как разъяренный немец плеткой
Его ударил по глазам.
Конь осерчал. Его обиду
Видали девки на юру,
И он легонечко, для виду,
По шее треснул немчуру.
Хозяин в грязь зарылся носом,
Потом поднялся кое-как…
А Конь с досадой фартук сбросил
И, осерчав, пошел в кабак.
3
Оправив сбрую, на которой
Блестел набор из серебра,
Немчин кобылу тронул шпорой
И важно съехал со двора.
Он наблюдал враждебным взглядом,
Как просыпается Москва.
На чепраке с метлою рядом
Болталась песья голова.
Еще и пену из корыта
Никто не выплеснул пока,
И лишь одна была открыта
Дверь у "Царева кабака".
Над ней виднелся штоф в оправе
Да елок жидкие верхи.
У заведения в канаве
Валялись с ночи питухи.
И девка там валялась тоже,
Прикрыв передником лицо,
Что было в рябинах похоже
На воробьиное яйцо.
Под просветлевшими крестами
Ударили колокола.
Упряжка с лисьими хвостами
В собор боярыню везла.
Дымком куриться стали домы,
И гам послышался вдали,
И на Варварку божедомы
Уже подкидышей несли.
Купцы ругались. Бранью хлесткой
Москву попробуй удиви!
У каменной стены кремлевской
Стояли церкви на крови.
Уже тащила сочни баба,
Из кузниц несся дальний гул.
Уже казенной песней "Грабят!"
Был потревожен караул.
А сочней дух, и свеж, и сытен,
Дразня, летел во все концы.
Орали сбитенщики: "Сбитень!"
Псалом гундосили слепцы,
Просил колодник бога ради:
"Подайте мне! Увечен аз!"
На Лобном месте из тетради
Дьячок вычитывал указ.
Уже в возке заморском, тряском,
Мелькнул посол среди толпы,
И чередой на мостик Спасский
Прошли безместные попы.
Они кричат, полунагие,
Прихлопнув черным ногтем вшу:
"Кому отправить литургию?
Не то просфоркой закушу!"
Уже и вовсе заблистали
Церквей румяные верхи,
Уже тузить друг друга стали,
Совсем проснувшись, питухи.
А он на них, начавших драться,
На бестолочь и кутерьму
Глядел с презреньем иностранца,
Равно враждебного всему!
4
Он скромно шел через палаты,
Усердно ноги вытирал,
Иван с Басмановым в шахматы
В особой горенке играл.
Царь, опершись брадою длинной
На жилистые кулаки,
Уставил в доску нос орлиный
И оловянные очки.
В прихожей комнате соседней,
Как и обычно по утрам,
Ждал патриарх, чтобы к обедне
Идти с царем в господень храм.
Тому ж и дела было мало,
Что на молитву стать пора:
Зело кормильца занимала
Сия персидская игра!
Тут, опечален и нескладен,
Надев повязку под шелом,
Вошел в палату Генрих Штаден
И государю бил челом.
Он, притворясь дитятей сирым,
Промолвил: "Император мой!
Прошу тебя: позволь мне с миром
Отъехать за море, домой".
И царь спросил: "Ты, может, болен?"
"Здоров, надежа, как и встарь".
"Ты, может, службой недоволен?"
"Весьма доволен, государь!"
"Так что ж влечет тебя за море?
Ответствуй правду, безо лжи".
"Увы! Меня постигло горе!"
"Какое горе? Расскажи".
"Противно рыцарской природе,
В своем же доме, белым днем
Вчера при всем честном народе
Я был обижен…" —
"Кем?" —
"Конем".
Царь пригляделся. Было видно,
Что под орех разделан тот!
И государь спросил ехидно:
"Так, значит, русский немца бьет?" —
"Бьет, государь! Опричных царских,
Готовых за тебя на смерть,
На радость прихвостней боярских
Увечит худородный смерд!"
Немчин придумал ход незряшный.
Глаза Ивана стали злы:
"Замкнуть Коня в Кутафью башню,
Забить невежу в кандалы,
Дабы не дрался неприлично,
Как некий тать, засевший в яр!..
Заместо слуг моих опричных
Пущай бы лучше бил бояр!"
Царь поднялся и, мельком глянув
На пешек сдвинутую рать,
Сказал: "И нынче нам, Басманов,
Игру не дали доиграть!"
Переоделся в черный бархат
И, сделав постное лицо,
С Басмановым и патриархом
Пошел на Красное крыльцо.
5
В тот вечер, запалив лучину,
Трудился Штаден до утра:
Писал знакомому немчину,
Дружку с Посольского двора:
"Любезный герр! В известном месте
Я вам оставил кое-что…
В поход готовьте пушек двести,
Солдат примерно тысяч сто.
Коль можно больше — шлите больше.
Из шведов навербуйте рать.
Неплохо б также в чванной Польше
Отряд из ляхов подобрать.
Всё это сделать надо вскоре.
Чтоб, к лету армию послав,
Ударить скопом с Бела моря
На Вологду и Ярославль…"
И, дописав (судьба превратна!),
Письмо в подполье спрятал он —
Благоразумный, аккуратный,
Предусмотрительный шпион.
А Федька Конь сбежал, прослышав
О надвигавшейся беде.
Он со двора задами вышел,
Стащил коня бог знает где,
Пихнул в суму — мужик бывалый —
Ржаного хлеба каравай,
Прибавил связку воблы вялой,
Жене промолвил: "Прощевай!
Ты долго ждать меня не будешь,
По сердцу молодца найдешь.
Коль будет лучше — позабудешь,
Коль будет хуже — вспомянешь!"
Кто найдет анахронизм у поэта - тот орёл!..
С тоской думаю, каков же был страх при тиране, если Эйзенштейн схватил инфаркт (на торжественном банкете в честь Сталинской премии за 1-ю серию "Ивана Грозного") при известии: "А сейчас товарищ Сталин смотрит 2-ю серию фильма!"
"Нэправильная трактовка цара у вас, товарищ Эйзенштейн. Гамлэт какой-то: убьет и молится. Ошибка Ивана Грозного в том, что мала рэзал! Болше рэзать, болше!"
Шкловский пишет, что Сталина взбесил эпизод с пляской опричников - ханжество позднего сталинизма известно хорошо, а Эйзенштейн во 2-й серии мало скрывал свои пристрастия. Аукнулась Тифлисская семинария!
Оттого 3-й серии мы лишены. А она, судя по уцелевшему фрагменту, должна быть устрашающей: Иван в ней уже не Грозный, а Ужасный. Всё же не знаю, как режиссёр мотивировал расправу с Басмановыми (хотя распад личности младшего Басманова очевиден: достаточно сравнить кадры из финала 1-й серии с финалом 2-й).
К уяснению Zeitgeist позднего сталинизма: поэт Дмитрий Кедрин был выброшен чекистами из тамбура пригородной электрички на полном ходу.