"А шествию теней не видно конца..."
В материалах тыняновского сборника обнаружила любопытное: Садовской был знаком с мастером, посвятившим юного Эйзенштейна и Анастасию Цветаеву, Зубакиным (впрочем, они были людьми одного круга).
"...Много позже, в 1926 г. «Новое общество поэтов» вспомнил поэт-импровизатор Борис Зубакин в своем стихотворном послании уже разбитому к тому времени параличом Садовскому. Стихотворение небезынтересно само по себе, поэтому воспроизводим его полностью (в связи с тем, что Зубакин был в конце 1920-х годов репрессирован как организатор ордена розенкрейцеров, документ этот до последних лет находился на секретном хранении и неизвестен исследователям):
Тринадцать лет, тринадцать лет -
Прошло от первой нашей встречи,
Вы были признанный поэт,
А я - лишь модою отмечен.
“Союз Поэтов” на Фурштадской -
(Вернее, “Общество”... оно
Теперь навек погребено).
Туда, как будто бы для танцев -
Салонные съезжались львы, -
Недоброво забыли ль Вы?
И Пяста, призрака испанцев?
А Мандельштамский завиток,
Что вился прядью в потолок?
Моя усталая душа
Ведет свой счет по старым ранам... -
Шелка Ахматовой, шурша,
Дышали блоковским туманом;
Казался тенью Гумилев,
Что потеряла человека;
Цвел Жорж Иванов под опекой
Друзей, игравших “роль без слов”,
И Конго именем своим
Напоминал пустыню Конго, -
В гостиной рядом, вдоль chaise-longu’a,
Как брег обретший пилигрим,
Был Мережковский недвижим.
И о слонах совсем иных,
О тех, чей оттиск на резинке, -
Моравская свой детский стих,
С лицом отпущенной бегинки
Читала, кушая тартинки;
Чеботаревская - одна -
Сидела, в сон погружена,
И лил в тщету над нею ливни
Стиха тропического Ивнев.
Филантропических затей
Я не поклонник, но однако, -
“Интеллигентных матерей
Содружество” - и я оплакал.
Примечание: Увы, я на названья хром:
Иначе как-то называли
Свой круг те дамы, что сдавали
Поэтам (раз в неделю) дом.
Но все равно! Попарно в зале
Всегда матроны восседали,
Деля наш призрачный успех.
И уходили позже всех.
Но, не шутя и детски-нежно,
Я помню ласковый Ваш взгляд,
Когда средь гениев небрежных
Раздался звон моих баллад.
Я помню теплое пожатье,
Сухую, узкую ладонь
И умный, тютчевский огонь
Усмешки. С той поры - мы братья!
Вчера Манухина дала
Ваш адрес мне - и со стола
Листок Ваш нежно протянула.
По строчкам вился легкий стих,
И я, вдыхая запах их,
Забылся - и, вскочив со стула,
Увидел снова Петербург
И снежных фонарей мерцанье...
Особняки... И шпор бряцанье
В мятели вьющихся мазурок.
Предсмертной лентою “кино”
Помчали рельсы и заставы -
Минувшей юности забавы
И детства синее окно.
Вот плацпарадной мерзлой дробью
Стихи минувшие стучат
В мое безвестное надгробье,
Зовя на призрачный парад.
Выходит Блок, согнулся Брюсов,
Есенин небывало строг, -
И я, потомок угро-руссов,
Стою у спутанных дорог.
Но светом нежно и глубоко
Чей луч мелькнул в моей норе?
То Ваше сердце одиноко
Горит на тайном алтаре.
Борис Зубакин
Москва, октябрь 1926 года.
(ШЕСТЫЕ ТЫНЯНОВСКИЕ ЧТЕНИЯ
Тезисы докладов и материалы для обсуждения)
***
И чтоб два раза не вставать: вчера в метро привязались, нейдут из ума жестокие поддразнивания Раскольникова Свидригайловым: «..ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати нет? Кто ж на это смотрит? Ну, а ведь заманчиво, а?» - и тут же уселась девица рядом, развернула книжку - "Преступление и наказание", natürlich. А давеча из "Бесов" припомнился пассаж насчет лишнего бремени русскому человеку - и пожалуйста, тут же пассажирка зачиталась ими самыми. "Это Питер, детка, здесь могут!". Непременны по погоде зонтик и Фёдор Михалыч.
"...Много позже, в 1926 г. «Новое общество поэтов» вспомнил поэт-импровизатор Борис Зубакин в своем стихотворном послании уже разбитому к тому времени параличом Садовскому. Стихотворение небезынтересно само по себе, поэтому воспроизводим его полностью (в связи с тем, что Зубакин был в конце 1920-х годов репрессирован как организатор ордена розенкрейцеров, документ этот до последних лет находился на секретном хранении и неизвестен исследователям):
Пылает сердце одиноко
На сокровенном алтаре.
Борис Садовской «Полдень».
Дорогой Борис Александрович,На сокровенном алтаре.
Борис Садовской «Полдень».
Тринадцать лет, тринадцать лет -
Прошло от первой нашей встречи,
Вы были признанный поэт,
А я - лишь модою отмечен.
Бьет барабанщик невпопад,
Хромают годы на парад
За деревяшкою солдатской, -
Но Вам напомнить все ж я рад
Хромают годы на парад
За деревяшкою солдатской, -
Но Вам напомнить все ж я рад
“Союз Поэтов” на Фурштадской -
(Вернее, “Общество”... оно
Теперь навек погребено).
Туда, как будто бы для танцев -
Салонные съезжались львы, -
Недоброво забыли ль Вы?
И Пяста, призрака испанцев?
А Мандельштамский завиток,
Что вился прядью в потолок?
Моя усталая душа
Ведет свой счет по старым ранам... -
Шелка Ахматовой, шурша,
Дышали блоковским туманом;
Казался тенью Гумилев,
Что потеряла человека;
Цвел Жорж Иванов под опекой
Друзей, игравших “роль без слов”,
И Конго именем своим
Напоминал пустыню Конго, -
В гостиной рядом, вдоль chaise-longu’a,
Как брег обретший пилигрим,
Был Мережковский недвижим.
И о слонах совсем иных,
О тех, чей оттиск на резинке, -
Моравская свой детский стих,
С лицом отпущенной бегинки
Читала, кушая тартинки;
Чеботаревская - одна -
Сидела, в сон погружена,
И лил в тщету над нею ливни
Стиха тропического Ивнев.
Филантропических затей
Я не поклонник, но однако, -
“Интеллигентных матерей
Содружество” - и я оплакал.
Примечание: Увы, я на названья хром:
Иначе как-то называли
Свой круг те дамы, что сдавали
Поэтам (раз в неделю) дом.
Но все равно! Попарно в зале
Всегда матроны восседали,
Деля наш призрачный успех.
И уходили позже всех.
Но, не шутя и детски-нежно,
Я помню ласковый Ваш взгляд,
Когда средь гениев небрежных
Раздался звон моих баллад.
Я помню теплое пожатье,
Сухую, узкую ладонь
И умный, тютчевский огонь
Усмешки. С той поры - мы братья!
Вчера Манухина дала
Ваш адрес мне - и со стола
Листок Ваш нежно протянула.
По строчкам вился легкий стих,
И я, вдыхая запах их,
Забылся - и, вскочив со стула,
Увидел снова Петербург
И снежных фонарей мерцанье...
Особняки... И шпор бряцанье
В мятели вьющихся мазурок.
Предсмертной лентою “кино”
Помчали рельсы и заставы -
Минувшей юности забавы
И детства синее окно.
Вот плацпарадной мерзлой дробью
Стихи минувшие стучат
В мое безвестное надгробье,
Зовя на призрачный парад.
Выходит Блок, согнулся Брюсов,
Есенин небывало строг, -
И я, потомок угро-руссов,
Стою у спутанных дорог.
Но светом нежно и глубоко
Чей луч мелькнул в моей норе?
То Ваше сердце одиноко
Горит на тайном алтаре.
Борис Зубакин
Москва, октябрь 1926 года.
(ШЕСТЫЕ ТЫНЯНОВСКИЕ ЧТЕНИЯ
Тезисы докладов и материалы для обсуждения)
***
И чтоб два раза не вставать: вчера в метро привязались, нейдут из ума жестокие поддразнивания Раскольникова Свидригайловым: «..ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати нет? Кто ж на это смотрит? Ну, а ведь заманчиво, а?» - и тут же уселась девица рядом, развернула книжку - "Преступление и наказание", natürlich. А давеча из "Бесов" припомнился пассаж насчет лишнего бремени русскому человеку - и пожалуйста, тут же пассажирка зачиталась ими самыми. "Это Питер, детка, здесь могут!". Непременны по погоде зонтик и Фёдор Михалыч.