ДВУЛИКИЙ СИРИН (продолжение-8). Оборона Рязанщины Басмановыми
Ознакомительный фрагмент из моей новой исторической повести "Двуликий сирин" - если обрящутся заинтересованные издатели, пусть пишут в "личные сообщения". Понимаю, рубль с валютами в "прыгалки" играет, однако издавать книги нужно. Особенно мои!
Добралась примерно до середины пути. Повесть, впрочем, невелика по объёму.
Иллюстрацией - кадр из эйзенштейновского "Ивана Грозного": по замыслу режиссёра, Басмановы явно вернулись из-под Рязани, а переодеться из стилизованных кольчужных доспехов с воротником-козырем никак не поспели :)
Осень напоследок теплом обманным приласкала. Самая пора гонять на ловлю зверья, пока сухо в лесах.
На рассвете Федьку с малым числом охотников лиса завела к реке. Плутовка проворная, спасала красную, с белым пятнышком на долгом хвосте, шкуру: крутилась, следы заметала, петляла оврагами и ушла-таки.
Увидели нечаянно охотники вместо утекшей огнёвки – костёр. Десяток степняков расселся кругом котла, как у себя дома, расстелив конские попоны под каменные зады. Приземистые лошади паслись у реки, стреноженные.
Хожалые воины, а караула не выставили: ну, наглые…
Свистнули стрелы.
Троих татар взяли живьём, языками, повезли в отчину.
За Окой видели дымы, множество огней. Набег!
А как будут они у Оки-реки,
А тут они станут белы шатры расставливать.
– Ты и кольчужки не надел! – попенял Федьке отец. – Впредь ни шагу без шлема, без доспеха, без оружия.
– Мы же на травлю ехали, не татарву гонять… – оправдывался сын.
Старый Басманов с младых ногтей, с Федькиных нежных лет, знал стужу и зной, спал не токмо в воеводском шатре, а и на земле – пропотевшее седло под голову, иль вовсе по трое суток в седле дремал; о побитых при Казанском взятии своих вотчинных людях-дружинниках велел попам вечно Бога молить и в алтаре доску с их крещёными именами повесил – в той чудесной, белой, как голубица-горлинка, церкви в Елизарове. Но Федьку он жалел втайне, сурового и самовластного отца въяве показуя, и своей участи сыну никак не хотел.
Стужа да нужа, да царская служба.
– Впереди всех не суйся, сынок, – берегись! – сказал Алексей Данилович, впервые, кажется, угобзившийся до своего злосчастного детища. И стремянным:
– Эй, робята, головой отвечаете за молодого хозяина! А пока давайте языков на допрос.
У одетого десятником крымца лицо плоское, тёмное, скулы крутые, клок реденькой бородки, глаза – жадные, хитрые щели до висков.
– Кайда барасын, сакче эте? (Куда идёшь, сторожевой пёс?) – спросил толмач, полукровка по матери-татарке Петрович. Служил стремянным у Алексея Даниловича измлада: еще при Судьбищах, что на речке Любовше, они с воеводой Степаном Сидоровым и большим боярином Шереметевым орду Девлет-Гирея гоняли и едва сами уцелели, в овраг спаслись. Теперь Петрович доживал век в басмановском имении под Переславлем-Рязанским, скорбели его старые раны.
Гололобый, косоглазый плюнул под ноги старому Басманову.
– Атмием! (Не скажу!)
– Кнута нехристям – на то и «языками» взяты, чтобы балакать! – приказал дворовым людям Алексей Данилович. Синие глаза – пролубями: примёрзнешь со страху. – Дать десять боёв каждому, спрашивать стану сам.
Пленных татар холопы живо разложили на скамьях, закрутили верёвками, заголили спины. У одного в тряпице за пазухой сыскалась серебряная добыча: женские серьги длинные, в бурых пятнах кровяных – ссёк с чьих-то ушей дикарь. Взяли степняков в два кнута. Свист, вопли.
С крыльца Федька жадно смотрел на корчи под кнутьями, слушал проклятья:
– Яма-ан, карт батыр! Яман урус! (Худо, старый воин! Плохой русский!)
– Десять! – счёл Алексей Данилович. – Говорите, сколь ваших набежало? Кто привёл орду?
Петрович перевёл.
– Бельмием! (Не знаю!) – хитрил татарин, извивался в путах змеёй.
– Врёшь, собака гололобая! Ещё десять боёв! Хлещите без потачки, робята.
Вопли скоро перешли в сплошной звериный вой.
– Говорите, сколько вас, где вся орда, кто воеводой, – спокойно, даже со скукой спрашивал Басманов.
– Тилим бар аййитайим! (Язык есть, расскажу!) – завизжал один из крымцев.
Насилу развязались языки у пленной татарвы: к Переславлю-Рязанскому шло что-то немало всей сволочи, «алтмыш мененче батырлары», шестьдесят тысящ воинов, а вёл крымцев в набег сам коварный хан Девлет, «солнце страны Солгат Девлет-Герай, да будет он счастлив в обеих мирах», презревший мирный договор с Москвой. Да и чего стоит ханское слово, данное гяурам, то «куранное чертованье», не крестоцелованье – а клятва при лобызании магометовых врак, когда каждый мыслит, как половчее обойти старинного врага: послы царя Иоанна – крымского хана-кровопийцу, он – наглых и скупых московитов.
Польский король Девлета поднял, спустил собаку-царя на Святую Русь… Королевские рати меж тем двигались на Полоцк.
– Вот то-то же, а то заладили «бельмием-бельмием», ни бельмеса-де не разумеют, – скучно сказал Алексей Данилович. – Сейчас испишем с тобой, Федька, грамотку наскоро да отошлём тех языков государю Иоанну Васильевичу: пущай войско в Рязанщину двинет. Где там наши стоят – под Калугой? Далеко, не поспеют. Девлетка уже на том берегу Оки шатры раскинул.
– Тятенька! – растерянно молвил Федька, уразумев всё. – Так нехристи убьют нас, поди: мы-то одни, без войска?
Оглянись, юноша: на том ли ты свете? У гроба стоим – не последний ли час наш?
– Бельмием! – крикнул в ответ Алексей Басманов и закатился смехом, как полоумный. Глаза старого воеводы горели не то злобой, не то весельем.
«А нынеча мы поедем к каменной Москве,
А назад мы пойдем, Рязань возьмем».
Боярин Басманов вооружил дворовых людей – ничтожную горсть ратников против орды с самим ханом во главе: хотя один в поле не воин, да с нами Бог. Поднял на оборону окрестных мужиков: цепом да дубиной, авось отмахаемся, – неужели брести в полон ясырем и быть проданным в горькое рабство в Сарае.
Люди Басманова выследили в степи несколько становищ, ночью налетели на конях, изрубили и потоптали сонных крымцев. И Федька понял, что любит войну, как прежде любил и монастырь, а потом Двор государев. Упоение молодой жизнью вернулось к нему.
Топот конский, и лязг сабель, и размётанные головни татарских костров, и визг испуганных лошадей, и вопли убиваемых. Чадные дорожки занявшейся сухой травы-ковыля.
– Надо нам в город спасаться, Федька… Там служилых людей нет, пропадут без осадного воеводы!
Еще лихо: нынче не пустили пал по степи. Сгоревшей травой коней не накормишь, и убрались бы крымцы восвояси, да заморозков не было. Покров выдался тёплым, ни снежочка, трава зелёная, как летом.
– Слышишь, родимый, грай и плеск крыл? Вороньё слетается к полю.
– Эка невидаль: завсе за косоглазыми вслед летят, чуют поживу…
Погорельщина раскинулась окрест Переславля-Рязанского. Сквозь зарево и черные дымы нашествия виднелся изветшавший острог.
Алексей Данилович метался по городу, негодуя, шумел:
– Стены – дерево, плёвое дело, разбиты в щепу! Ворота деревянные же, и железом окованы, да изгнили столпы… Крепить стены живо, и ночью тож – пусть факелы жгут…
Вся Рязанская земля лежала без защиты.
В Переславле, опричь владыки Филофея с епископскими чернецами, оставались одни горожане, посадские и крестьяне, успевшие скрыться в город. Кроме ополчения в семь тысящ, собранного Басмановыми, не сыскалось ни стрельцов, ни детей боярских.
Жителей, бежавших к Оке, татары ловили на перевозах; тех, кто переправился, догоняли и забирали на другом берегу в полон.
Ой, не дайте татарину
Святу церкву на глумление,
Жен, девиц — на посрамление,
Малых детушек на игрище,
Старых старцев на смерть лютую!
– Побьют нас крымцы, как мыслишь, тятенька? – снова спросил Федька.
– Жить восхотел? – усмехнулся отец. – Боязно стало?
– Не страшусь – мне весело! – ответил с нарочитой удалью Федька, кашляя от дыма: крымцы зажгли посады, ночь от чадных костров зловеще-светла, и шлемы, кольчуги отсвечивали серебряным и алым. В самом городе занимались пожары, но их тут же тушили жители дружной обороной. «Троя горела», на миг сверкнуло юноше что-то из чужой старины, отпылавшей далёкой сказки.
Троя горела.
– Да, ты и вправду мой сынок… соколик. Жаль тебя… – а отчего жаль, не договорил Алексей Данилович, смолчал. – Святителя и горожан обнадёжить надо. Города не сдадим! Девлетка – не Батый, я ему роги ломил уже! Золотой Орды нынче нет, а собака-царь уберётся в Сарай по первому морозцу.
Эх, кабы к спеху подошла от Москвы помощь… Государь мыслит о чуждых на свой лад: нерушимо слово царское, коли целовал крест и евангелье, а те собаки степные и на коране своем клянутся, а кукиш за спиной держат! Девлетка и вовсе «тахт алген», похититель престола: дядю своего Саип-Гирея зарезал ради трона, кою ему веру дать, вору и самозванцу. Послу нашему, Афанасию Нагому, сказал: «Государь ваш не верит мне, а я не верю государю вашему», и за караул его взял. Льстивые ляхи подкупили вероломного хана, червонцы и поминки недаром слали в Сарай.
Нашествие вокруг осаждённого города прибывало, как половодье. Сверху видели несметное скопище всадников на выносливых степных лошадях: хан малой силой не ходит.
А всё же им ли взять город осадой, рыскающим грабителям, кочевникам? Сколь ни плохи стены острога, турецких пушек хан в набег не поволок, а русские орудия изрыгают громы смертоносные днем и ночью. «Вот Иоанн-то наш каков орёл – пушечное, зелейное дело завёл, как в европах..» – подумал старый воевода.
Постоим за землю Святорусскую!
Ночью, накануне чтимого праздника Покрова, татары приступили к городу с примётом и с огнём. Епископ Филофей, – в золотом саккосе прямой и постный, точно свеча жёлтого воску, – с попами неустанно пел молебны на соборной площади: вынесли аналой из церкви, свечи и фимиям-ладан щедро жгли, как в остатний час. Бабы, старики и ребятишки с плачем валились под темный от копоти, древний образ – почернелое цареградское письмо, лик строгий, но милостивы очи и красен пояс, ширше облака.
Владычице, за ны грешныя Богу помолися, Твоего Покрова праздник в Российстей Земли прославльшия.
Снизу ползущая по приставным лестницам нехристь с кривыми, как их обычай, саблями, дикие вопли, визг, брань, стрелы с огнём. Сверху – ядра, летящие далеко в татарский стан, стрелы, камни, кипящая смола иль клокочущая вода, молитвы и проклятия.
Четыре страшные ночи в октябре, под незримым честным омофором Владычицы, за поновлёнными стенами деревянного острога, за щитами, без сна и без отдыха.
– Стены ветхи, да мы с тобой железные!
В спешке Алексей Данилович оплошал, надел байдану, дабы не грузила, как иной тяжёлый доспех, не мешала мотаться по городу. Кольца байданы крупной ковки, от сабельных ударов защита верная, но стрела татарская скользнула прямо в кольцо – ударила в левое плечо воеводу.
Федька от безсонных ночей казался себе легким, как воздух: в небо вот-вот уйдёт с дымом. Страха не стало вовсе: научился терпеть боль, привык, так победишь и страх – и на смерть он насмотрелся досыта, теперь уже без любопытства и без боязни. А как из-под черного древка, вороньего пера отцовская кровь-руда хлестнула, затрясся с перепугу, точно наказанное малое дитя: как же я один-то справлюсь с такой бедой? В худой час бахвалился старый Басманов!
Однако и раненый, отец со стен острога не ушел. Да и не первая рана, не последняя.
На пятый день осады татарские костры погасли. Странная, едва ли не предсмертная тишина пала на город: неужели разом все оглохли от пушечного боя, тех безсонных ночей обороны?
– Осаду сняли!
– Уходят, собаки хищные. Глянь-ка, Фёдор: уходят!
Услыхала Богородица те людские воздыхания, христианские жалости.
Величаем Тя, Пресвятая Дево, и чтим Покров Твой честный.
Проведчики донесли хану, что от Москвы движется рязанскими дорогами войско. Тогда Девлет-Гирей поворотил назад, в степи, не дожидаясь своих отрядов, которые жгли берега Оки и Вожи.
Федька сказал отцу:
– Наладить бы погоню за татарвой; тятенька, пусти меня с робятами?
– С Богом!
На другой день Фёдор с его воинами пригнали знатный полон: взяли мурзу Мамая и татар пять сотен, а порубили и постреляли и того больше. Пленных отослали в Москву.
Кровавая облава на татар пришлась Федьке Басманову по нраву пуще ловитвы зверей. Удалая забава, развесёлая опасная потеха!
– Каков-то показался мой сын? – спрашивал Алексей Данилович у бывших в деле слуг. Старшой, сняв шапку, кланяясь, отвечал боярину рассудительно и по правде:
– Доблесть без страха… и без ума. Кидается первым, не бережётся. Еще что? Звероват Фёдор Алексеич.
– Вот и ладно, – сказал старый воевода, довольный. – С летами поумнеет, а что безжалостен малой – никак не чаял сего. Добро!
В рязанской отчине вместо не полюбившегося Федьке ветхого дома – печь на пепелище, службы тоже не уцелели – старые тётки-погорелицы едва не задохнулись, спрятавшись в погребе среди солений, когда татары зажгли поместье. Пришлось Басмановым в городе оставаться до ноября, пока свежая рана Алексея Даниловича не подзажила. Плечо мозжило на погоду, он ходил покоями, ворча, пил крепкое хмельное, ждал вестей.
– Делов-то, новые хоромы отстроим – краше прежнего, на то и огонь, старую заразу выжечь… Из Москвы не было гонца?..
«Еще есть на Москве православный царь!»
Уже снежочки не таяли и дороги закаменели, когда прибыл от царя в Переславль-Рязанский молодой князь Петр Хворостинин, с речами и наградами за верную службу боярину, окольничему и воеводе Алексею Басманову и его сыну Фёдору.
Червонного, самого чистого золота полновесные дукаты Угорской земли. На Руси такая монета не ходит, чеканят из серебра деньги, а сё – наградные, им цена особая, великая цена, кровью и ранами уплаченная. Жаром горят. Кабы то был подлинно чужеземный золотой, сиял бы на нём образ стародавнего короля Ладислава Святого, а эти – с двуглавым орлом – наши, на монетном дворе чеканены в точное подобие угорским.
Отец слушал похвальные речи от Иоанна Васильевича, которые сказывал царский посланец, с великим вниманием, точно ангельские гласы пели ему «Херувимскую» в престольный праздник. «Всякое ныне житейское отложим попечение…» Осенил себя широким крестным знамением, и Федьку ткнул в бок: окстись, ишь, залюбовался наградами.
– За великую честь от царя и государя нашего – великая благодарность! – отвечал Алексей Данилович. – Пойдем к столам, поднимем чашу за государево здравие, гость дорогой! – и сам повел князя за руку обедать.
А теперь нам, Басмановым, пора ко Двору воротиться с честью; а теперь пущай кто дерзнет хулой оскорбить али косо взглянуть на нас.
Добралась примерно до середины пути. Повесть, впрочем, невелика по объёму.
Иллюстрацией - кадр из эйзенштейновского "Ивана Грозного": по замыслу режиссёра, Басмановы явно вернулись из-под Рязани, а переодеться из стилизованных кольчужных доспехов с воротником-козырем никак не поспели :)
Осень напоследок теплом обманным приласкала. Самая пора гонять на ловлю зверья, пока сухо в лесах.
На рассвете Федьку с малым числом охотников лиса завела к реке. Плутовка проворная, спасала красную, с белым пятнышком на долгом хвосте, шкуру: крутилась, следы заметала, петляла оврагами и ушла-таки.
Увидели нечаянно охотники вместо утекшей огнёвки – костёр. Десяток степняков расселся кругом котла, как у себя дома, расстелив конские попоны под каменные зады. Приземистые лошади паслись у реки, стреноженные.
Хожалые воины, а караула не выставили: ну, наглые…
Свистнули стрелы.
Троих татар взяли живьём, языками, повезли в отчину.
За Окой видели дымы, множество огней. Набег!
А как будут они у Оки-реки,
А тут они станут белы шатры расставливать.
– Ты и кольчужки не надел! – попенял Федьке отец. – Впредь ни шагу без шлема, без доспеха, без оружия.
– Мы же на травлю ехали, не татарву гонять… – оправдывался сын.
Старый Басманов с младых ногтей, с Федькиных нежных лет, знал стужу и зной, спал не токмо в воеводском шатре, а и на земле – пропотевшее седло под голову, иль вовсе по трое суток в седле дремал; о побитых при Казанском взятии своих вотчинных людях-дружинниках велел попам вечно Бога молить и в алтаре доску с их крещёными именами повесил – в той чудесной, белой, как голубица-горлинка, церкви в Елизарове. Но Федьку он жалел втайне, сурового и самовластного отца въяве показуя, и своей участи сыну никак не хотел.
Стужа да нужа, да царская служба.
– Впереди всех не суйся, сынок, – берегись! – сказал Алексей Данилович, впервые, кажется, угобзившийся до своего злосчастного детища. И стремянным:
– Эй, робята, головой отвечаете за молодого хозяина! А пока давайте языков на допрос.
У одетого десятником крымца лицо плоское, тёмное, скулы крутые, клок реденькой бородки, глаза – жадные, хитрые щели до висков.
– Кайда барасын, сакче эте? (Куда идёшь, сторожевой пёс?) – спросил толмач, полукровка по матери-татарке Петрович. Служил стремянным у Алексея Даниловича измлада: еще при Судьбищах, что на речке Любовше, они с воеводой Степаном Сидоровым и большим боярином Шереметевым орду Девлет-Гирея гоняли и едва сами уцелели, в овраг спаслись. Теперь Петрович доживал век в басмановском имении под Переславлем-Рязанским, скорбели его старые раны.
Гололобый, косоглазый плюнул под ноги старому Басманову.
– Атмием! (Не скажу!)
– Кнута нехристям – на то и «языками» взяты, чтобы балакать! – приказал дворовым людям Алексей Данилович. Синие глаза – пролубями: примёрзнешь со страху. – Дать десять боёв каждому, спрашивать стану сам.
Пленных татар холопы живо разложили на скамьях, закрутили верёвками, заголили спины. У одного в тряпице за пазухой сыскалась серебряная добыча: женские серьги длинные, в бурых пятнах кровяных – ссёк с чьих-то ушей дикарь. Взяли степняков в два кнута. Свист, вопли.
С крыльца Федька жадно смотрел на корчи под кнутьями, слушал проклятья:
– Яма-ан, карт батыр! Яман урус! (Худо, старый воин! Плохой русский!)
– Десять! – счёл Алексей Данилович. – Говорите, сколь ваших набежало? Кто привёл орду?
Петрович перевёл.
– Бельмием! (Не знаю!) – хитрил татарин, извивался в путах змеёй.
– Врёшь, собака гололобая! Ещё десять боёв! Хлещите без потачки, робята.
Вопли скоро перешли в сплошной звериный вой.
– Говорите, сколько вас, где вся орда, кто воеводой, – спокойно, даже со скукой спрашивал Басманов.
– Тилим бар аййитайим! (Язык есть, расскажу!) – завизжал один из крымцев.
Насилу развязались языки у пленной татарвы: к Переславлю-Рязанскому шло что-то немало всей сволочи, «алтмыш мененче батырлары», шестьдесят тысящ воинов, а вёл крымцев в набег сам коварный хан Девлет, «солнце страны Солгат Девлет-Герай, да будет он счастлив в обеих мирах», презревший мирный договор с Москвой. Да и чего стоит ханское слово, данное гяурам, то «куранное чертованье», не крестоцелованье – а клятва при лобызании магометовых врак, когда каждый мыслит, как половчее обойти старинного врага: послы царя Иоанна – крымского хана-кровопийцу, он – наглых и скупых московитов.
Польский король Девлета поднял, спустил собаку-царя на Святую Русь… Королевские рати меж тем двигались на Полоцк.
– Вот то-то же, а то заладили «бельмием-бельмием», ни бельмеса-де не разумеют, – скучно сказал Алексей Данилович. – Сейчас испишем с тобой, Федька, грамотку наскоро да отошлём тех языков государю Иоанну Васильевичу: пущай войско в Рязанщину двинет. Где там наши стоят – под Калугой? Далеко, не поспеют. Девлетка уже на том берегу Оки шатры раскинул.
– Тятенька! – растерянно молвил Федька, уразумев всё. – Так нехристи убьют нас, поди: мы-то одни, без войска?
Оглянись, юноша: на том ли ты свете? У гроба стоим – не последний ли час наш?
– Бельмием! – крикнул в ответ Алексей Басманов и закатился смехом, как полоумный. Глаза старого воеводы горели не то злобой, не то весельем.
«А нынеча мы поедем к каменной Москве,
А назад мы пойдем, Рязань возьмем».
Боярин Басманов вооружил дворовых людей – ничтожную горсть ратников против орды с самим ханом во главе: хотя один в поле не воин, да с нами Бог. Поднял на оборону окрестных мужиков: цепом да дубиной, авось отмахаемся, – неужели брести в полон ясырем и быть проданным в горькое рабство в Сарае.
Люди Басманова выследили в степи несколько становищ, ночью налетели на конях, изрубили и потоптали сонных крымцев. И Федька понял, что любит войну, как прежде любил и монастырь, а потом Двор государев. Упоение молодой жизнью вернулось к нему.
Топот конский, и лязг сабель, и размётанные головни татарских костров, и визг испуганных лошадей, и вопли убиваемых. Чадные дорожки занявшейся сухой травы-ковыля.
– Надо нам в город спасаться, Федька… Там служилых людей нет, пропадут без осадного воеводы!
Еще лихо: нынче не пустили пал по степи. Сгоревшей травой коней не накормишь, и убрались бы крымцы восвояси, да заморозков не было. Покров выдался тёплым, ни снежочка, трава зелёная, как летом.
– Слышишь, родимый, грай и плеск крыл? Вороньё слетается к полю.
– Эка невидаль: завсе за косоглазыми вслед летят, чуют поживу…
Погорельщина раскинулась окрест Переславля-Рязанского. Сквозь зарево и черные дымы нашествия виднелся изветшавший острог.
Алексей Данилович метался по городу, негодуя, шумел:
– Стены – дерево, плёвое дело, разбиты в щепу! Ворота деревянные же, и железом окованы, да изгнили столпы… Крепить стены живо, и ночью тож – пусть факелы жгут…
Вся Рязанская земля лежала без защиты.
В Переславле, опричь владыки Филофея с епископскими чернецами, оставались одни горожане, посадские и крестьяне, успевшие скрыться в город. Кроме ополчения в семь тысящ, собранного Басмановыми, не сыскалось ни стрельцов, ни детей боярских.
Жителей, бежавших к Оке, татары ловили на перевозах; тех, кто переправился, догоняли и забирали на другом берегу в полон.
Ой, не дайте татарину
Святу церкву на глумление,
Жен, девиц — на посрамление,
Малых детушек на игрище,
Старых старцев на смерть лютую!
– Побьют нас крымцы, как мыслишь, тятенька? – снова спросил Федька.
– Жить восхотел? – усмехнулся отец. – Боязно стало?
– Не страшусь – мне весело! – ответил с нарочитой удалью Федька, кашляя от дыма: крымцы зажгли посады, ночь от чадных костров зловеще-светла, и шлемы, кольчуги отсвечивали серебряным и алым. В самом городе занимались пожары, но их тут же тушили жители дружной обороной. «Троя горела», на миг сверкнуло юноше что-то из чужой старины, отпылавшей далёкой сказки.
Троя горела.
– Да, ты и вправду мой сынок… соколик. Жаль тебя… – а отчего жаль, не договорил Алексей Данилович, смолчал. – Святителя и горожан обнадёжить надо. Города не сдадим! Девлетка – не Батый, я ему роги ломил уже! Золотой Орды нынче нет, а собака-царь уберётся в Сарай по первому морозцу.
Эх, кабы к спеху подошла от Москвы помощь… Государь мыслит о чуждых на свой лад: нерушимо слово царское, коли целовал крест и евангелье, а те собаки степные и на коране своем клянутся, а кукиш за спиной держат! Девлетка и вовсе «тахт алген», похититель престола: дядю своего Саип-Гирея зарезал ради трона, кою ему веру дать, вору и самозванцу. Послу нашему, Афанасию Нагому, сказал: «Государь ваш не верит мне, а я не верю государю вашему», и за караул его взял. Льстивые ляхи подкупили вероломного хана, червонцы и поминки недаром слали в Сарай.
Нашествие вокруг осаждённого города прибывало, как половодье. Сверху видели несметное скопище всадников на выносливых степных лошадях: хан малой силой не ходит.
А всё же им ли взять город осадой, рыскающим грабителям, кочевникам? Сколь ни плохи стены острога, турецких пушек хан в набег не поволок, а русские орудия изрыгают громы смертоносные днем и ночью. «Вот Иоанн-то наш каков орёл – пушечное, зелейное дело завёл, как в европах..» – подумал старый воевода.
Постоим за землю Святорусскую!
Ночью, накануне чтимого праздника Покрова, татары приступили к городу с примётом и с огнём. Епископ Филофей, – в золотом саккосе прямой и постный, точно свеча жёлтого воску, – с попами неустанно пел молебны на соборной площади: вынесли аналой из церкви, свечи и фимиям-ладан щедро жгли, как в остатний час. Бабы, старики и ребятишки с плачем валились под темный от копоти, древний образ – почернелое цареградское письмо, лик строгий, но милостивы очи и красен пояс, ширше облака.
Владычице, за ны грешныя Богу помолися, Твоего Покрова праздник в Российстей Земли прославльшия.
Снизу ползущая по приставным лестницам нехристь с кривыми, как их обычай, саблями, дикие вопли, визг, брань, стрелы с огнём. Сверху – ядра, летящие далеко в татарский стан, стрелы, камни, кипящая смола иль клокочущая вода, молитвы и проклятия.
Четыре страшные ночи в октябре, под незримым честным омофором Владычицы, за поновлёнными стенами деревянного острога, за щитами, без сна и без отдыха.
– Стены ветхи, да мы с тобой железные!
В спешке Алексей Данилович оплошал, надел байдану, дабы не грузила, как иной тяжёлый доспех, не мешала мотаться по городу. Кольца байданы крупной ковки, от сабельных ударов защита верная, но стрела татарская скользнула прямо в кольцо – ударила в левое плечо воеводу.
Федька от безсонных ночей казался себе легким, как воздух: в небо вот-вот уйдёт с дымом. Страха не стало вовсе: научился терпеть боль, привык, так победишь и страх – и на смерть он насмотрелся досыта, теперь уже без любопытства и без боязни. А как из-под черного древка, вороньего пера отцовская кровь-руда хлестнула, затрясся с перепугу, точно наказанное малое дитя: как же я один-то справлюсь с такой бедой? В худой час бахвалился старый Басманов!
Однако и раненый, отец со стен острога не ушел. Да и не первая рана, не последняя.
На пятый день осады татарские костры погасли. Странная, едва ли не предсмертная тишина пала на город: неужели разом все оглохли от пушечного боя, тех безсонных ночей обороны?
– Осаду сняли!
– Уходят, собаки хищные. Глянь-ка, Фёдор: уходят!
Услыхала Богородица те людские воздыхания, христианские жалости.
Величаем Тя, Пресвятая Дево, и чтим Покров Твой честный.
Проведчики донесли хану, что от Москвы движется рязанскими дорогами войско. Тогда Девлет-Гирей поворотил назад, в степи, не дожидаясь своих отрядов, которые жгли берега Оки и Вожи.
Федька сказал отцу:
– Наладить бы погоню за татарвой; тятенька, пусти меня с робятами?
– С Богом!
На другой день Фёдор с его воинами пригнали знатный полон: взяли мурзу Мамая и татар пять сотен, а порубили и постреляли и того больше. Пленных отослали в Москву.
Кровавая облава на татар пришлась Федьке Басманову по нраву пуще ловитвы зверей. Удалая забава, развесёлая опасная потеха!
– Каков-то показался мой сын? – спрашивал Алексей Данилович у бывших в деле слуг. Старшой, сняв шапку, кланяясь, отвечал боярину рассудительно и по правде:
– Доблесть без страха… и без ума. Кидается первым, не бережётся. Еще что? Звероват Фёдор Алексеич.
– Вот и ладно, – сказал старый воевода, довольный. – С летами поумнеет, а что безжалостен малой – никак не чаял сего. Добро!
В рязанской отчине вместо не полюбившегося Федьке ветхого дома – печь на пепелище, службы тоже не уцелели – старые тётки-погорелицы едва не задохнулись, спрятавшись в погребе среди солений, когда татары зажгли поместье. Пришлось Басмановым в городе оставаться до ноября, пока свежая рана Алексея Даниловича не подзажила. Плечо мозжило на погоду, он ходил покоями, ворча, пил крепкое хмельное, ждал вестей.
– Делов-то, новые хоромы отстроим – краше прежнего, на то и огонь, старую заразу выжечь… Из Москвы не было гонца?..
«Еще есть на Москве православный царь!»
Уже снежочки не таяли и дороги закаменели, когда прибыл от царя в Переславль-Рязанский молодой князь Петр Хворостинин, с речами и наградами за верную службу боярину, окольничему и воеводе Алексею Басманову и его сыну Фёдору.
Червонного, самого чистого золота полновесные дукаты Угорской земли. На Руси такая монета не ходит, чеканят из серебра деньги, а сё – наградные, им цена особая, великая цена, кровью и ранами уплаченная. Жаром горят. Кабы то был подлинно чужеземный золотой, сиял бы на нём образ стародавнего короля Ладислава Святого, а эти – с двуглавым орлом – наши, на монетном дворе чеканены в точное подобие угорским.
Отец слушал похвальные речи от Иоанна Васильевича, которые сказывал царский посланец, с великим вниманием, точно ангельские гласы пели ему «Херувимскую» в престольный праздник. «Всякое ныне житейское отложим попечение…» Осенил себя широким крестным знамением, и Федьку ткнул в бок: окстись, ишь, залюбовался наградами.
– За великую честь от царя и государя нашего – великая благодарность! – отвечал Алексей Данилович. – Пойдем к столам, поднимем чашу за государево здравие, гость дорогой! – и сам повел князя за руку обедать.
А теперь нам, Басмановым, пора ко Двору воротиться с честью; а теперь пущай кто дерзнет хулой оскорбить али косо взглянуть на нас.