Визионеры
Цветаева («Повесть о Сонечке») о Юрии Завадском (режиссёр):
Зажигался только от театра, помню, однажды больше часу рассказывал мне о том, как бы он сделал (руками сделал?) маленький театр и разделил бы его на безчисленное количество клеток, и в каждой - человечки, действующие лица своей пьесы, и междуклеточной-общей...
- А что это были бы за пьесы... В чем, собственно, было бы дело?..
(Он, таинственно:)
- Не знаю... Этого я еще пока не знаю... Но я все это прекрасно вижу... (Блаженно:) – Такие маленькие, почти совсем не видать...
Булгаков («Театральный роман»):
Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом обосновались в моей келье. Ясно было, что с ними так не разойтись. Но что же делать с ними?
Первое время я просто беседовал с ними, и все-таки книжку романа мне пришлось извлечь из ящика. Тут мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и некому показать, как на странице в маленькой комнатке шевелятся люди. Я уверен, что зверь вытянул бы лапу и стал бы скрести страницу. Воображаю, какое любопытство горело бы в кошачьем глазу, как лапа царапала бы буквы!
С течением времени камера в книжке зазвучала. Я отчетливо слышал звуки рояля. Правда, если бы кому-нибудь я сказал бы об этом, надо полагать, мне посоветовали бы обратиться к врачу…
…Всю жизнь можно было бы играть в эту игру, глядеть в страницу... А как бы фиксировать эти фигурки? Так, чтобы они не ушли уже более никуда?
И ночью однажды я решил эту волшебную камеру описать. Как же ее описать?
А очень просто. Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует. Вот: картинка загорается, картинка расцвечивается. Она мне нравится? Чрезвычайно. Стало быть, я и пишу: картинка первая. Я вижу вечер, горит лампа. Бахрома абажура. Ноты на рояле раскрыты. Играют "Фауста". Вдруг "Фауст" смолкает, но начинает играть гитара. Кто играет? Вон он выходит из дверей с гитарой в руке. Слышу - напевает. Пишу - напевает.
Да это, оказывается, прелестная игра! Не надо ходить на вечеринки, ни в театр ходить не нужно.
Ночи три я провозился, играя с первой картинкой, и к концу этой ночи я понял, что сочиняю пьесу.
Худ. Михаил ШЕВАЛЬ
А Эйзенштейн видел картинки: статичную живопись и графику.
Эйзенштейн сам о себе говорил, что слово - не его стихия, он чувствовал себя гораздо увереннее, когда пользовался изображением - картиной, рисунком, кадром, театральной сценой. В современной нейропсихологической терминологии можно было бы обозначить его возможности общения как правополушарные в отличие от обычных левополушарных - чисто словесных, которыми большинство людей пользуется в современных обществах. (Вяч. Вс. Иванов).
Впрочем, и марионеток Эйзенштейн любил до детского восторга, и с актёрами обращался соответственно, по их многочисленным мемуарам.
***
Мне представляется, что сходное восприятие «чувственных идей», визионерство связано у всех троих с единым источником инициации. Я говорю о «великом розенкрейцере» Зубакине. Заинтересовало общее в «механизме вдохновения»: эффект достигался какими-то медитативными практиками.
Зажигался только от театра, помню, однажды больше часу рассказывал мне о том, как бы он сделал (руками сделал?) маленький театр и разделил бы его на безчисленное количество клеток, и в каждой - человечки, действующие лица своей пьесы, и междуклеточной-общей...
- А что это были бы за пьесы... В чем, собственно, было бы дело?..
(Он, таинственно:)
- Не знаю... Этого я еще пока не знаю... Но я все это прекрасно вижу... (Блаженно:) – Такие маленькие, почти совсем не видать...
Булгаков («Театральный роман»):
Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом обосновались в моей келье. Ясно было, что с ними так не разойтись. Но что же делать с ними?
Первое время я просто беседовал с ними, и все-таки книжку романа мне пришлось извлечь из ящика. Тут мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и некому показать, как на странице в маленькой комнатке шевелятся люди. Я уверен, что зверь вытянул бы лапу и стал бы скрести страницу. Воображаю, какое любопытство горело бы в кошачьем глазу, как лапа царапала бы буквы!
С течением времени камера в книжке зазвучала. Я отчетливо слышал звуки рояля. Правда, если бы кому-нибудь я сказал бы об этом, надо полагать, мне посоветовали бы обратиться к врачу…
…Всю жизнь можно было бы играть в эту игру, глядеть в страницу... А как бы фиксировать эти фигурки? Так, чтобы они не ушли уже более никуда?
И ночью однажды я решил эту волшебную камеру описать. Как же ее описать?
А очень просто. Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует. Вот: картинка загорается, картинка расцвечивается. Она мне нравится? Чрезвычайно. Стало быть, я и пишу: картинка первая. Я вижу вечер, горит лампа. Бахрома абажура. Ноты на рояле раскрыты. Играют "Фауста". Вдруг "Фауст" смолкает, но начинает играть гитара. Кто играет? Вон он выходит из дверей с гитарой в руке. Слышу - напевает. Пишу - напевает.
Да это, оказывается, прелестная игра! Не надо ходить на вечеринки, ни в театр ходить не нужно.
Ночи три я провозился, играя с первой картинкой, и к концу этой ночи я понял, что сочиняю пьесу.
Худ. Михаил ШЕВАЛЬ
А Эйзенштейн видел картинки: статичную живопись и графику.
Эйзенштейн сам о себе говорил, что слово - не его стихия, он чувствовал себя гораздо увереннее, когда пользовался изображением - картиной, рисунком, кадром, театральной сценой. В современной нейропсихологической терминологии можно было бы обозначить его возможности общения как правополушарные в отличие от обычных левополушарных - чисто словесных, которыми большинство людей пользуется в современных обществах. (Вяч. Вс. Иванов).
Впрочем, и марионеток Эйзенштейн любил до детского восторга, и с актёрами обращался соответственно, по их многочисленным мемуарам.
***
Мне представляется, что сходное восприятие «чувственных идей», визионерство связано у всех троих с единым источником инициации. Я говорю о «великом розенкрейцере» Зубакине. Заинтересовало общее в «механизме вдохновения»: эффект достигался какими-то медитативными практиками.