Загуляла я тут с ДР, опять же и хлеб насущный добывать надобно, и пустяками себя тешить, - так что забросила пока своего "Сирина". Так, правлю по чуть-чуть, и то не каждый день. Но сегодня на книжном платном торренте сыскала книжечку, от которой взвыла и изругалась ругмя . Николай Шмелёв. «Сильвестр», 1986-1990. В самую-то «перестроечку» сочинено… Самое вкусное в книжках порой – это аннотации: «Повесть посвящена жизни и деятельности Ивана Грозного, его борьбе за укрепление Русского централизованного государства». Цитата, иллюстрирующая «его борьбу»: «…пьяное застолье с ближними его, его любимцами — удалыми опричниками, под их хмельные, воинственные крики, их раздольные песни, среди скоморохов, и дудошников, и весёлых плясунов… Ничто — и даже тот долгожданный, последний в его сутках час, когда, дрожа от нетерпения, он поднимался из-за пиршественного стола и затворялся у себя в опочивальне с надушённым, разрумяненным Федькой Басмановым, этим чудищем, этим дьяволом сладострастия, горькой мукой, и любовью, и проклятием его…» - в таком, примерно, аксепте вся борьба и ведется . «— А Федьке Басманову скоро не жить… Обнаглел, лукавый раб! Возомнил о себе, о неземной красоте своей… Так, значит, думаешь, Феденька, что ты теперь господин всему? Что за поцелуи твои жгучие, дьявольские я теперь и корону с себя сниму? (какую, бл…, «корону»? – Ю.С.) Ошибаешься, дружок! Ошибаешься, любовь моя ненаглядная… Скоро… Скоро я докажу тебе и другим, кто из нас двоих здесь господин… Страшно докажу! И будет тебе, Феденька, казнь лютая, доселе неслыханная. И ужаснётся ей вся Москва, весь крещёный мир… Зарежешь ты, Феденька, отца своего, дурня старого, бородатого. Зарежешь по слову моему царскому, на глазах у всех. Зарежешь, подлая душа! Не поморщишься — знаю я тебя… А потом и тебе конец… Лети потом ввысь душа твоя бесталанная, жалуйся святым заступникам твоим! Одним грехом больше, одним меньше — мне уже нечего терять! Либо всё простит мне Господь Вседержитель, либо… Либо ничего…» Гнида либеральная, с Нагибиным в одну сопель дул. А это уже Юрий Маркович: «— Трус ты жалкий, Иван Васильевич, — брезгливо произнес Филипп. — А ты… ты… — Иван задохнулся, не в силах найти единственное клеймящее слово. — Ты… — В провидческом озарении явились ему костры, на которых сжигают крамольные книги, гигантские печи, исходящие густым черным дымом из рослых труб; в отверстые двери, в багровое озарение втеснялись голые люди: мужчины, женщины, дети, бунтовщики против власти, идущие в купель огненную, и вдруг сие отрадное зрелище омрачилось: откуда-то выросла столь знакомая Ивану ненавистная тощая фигура, и была она выше самых высоких труб; Филипп дул на костры и гасил пламя, не давая испепелить богомерзкие книжки, он дохнул на печи и погасил очистительный огонь, и нагие грешники кинулись врассыпную, только матери подхватили своих детей. «Убрать его!» — хотел приказать Иван, но голоса не было. Его никто не слышал и никто не слушал, а Филипп плыл над землей, неуязвимый, вечный, и, собрав себя нацельно, Иван крикнул во всю силу легких в лицо митрополиту невесть откуда взявшееся, непонятное ему самому, страшное слово: — Интеллихент!.. — и, пав на пол, забился в судорогах, из стиснутых зубов выдувались пузырьки пены». В первой версии «Куличка-игумена» стояло слово «Хуманист». Кысь! Кысь! Токмо в тебе и спасение, либеральная ты наша интеллигенция, новый ты наш «малый народ», сванидза ты наша радзинская, с давно набальзамированным тифлисским семинаристом-разбойником посейчас воюющая. Ведь не Грозный царь Иоанн Васильевич бесит и ярит потомков местечковых цареубийц, не-а. Сценарий Эйзенштейна, подправленный лучшим другом советских кинематографистов, опровергают неустанно. Характерно, что до революции такой гной на гроб Грозного лил чудовищно плодовитый графоман "Лев Жданов" (Гельман). Всё полоцких утопленников в Двине н е забудут-не простят. Жаль, что Эйзену 3-ю серию доснять не дали. А за Басмановых порву всех на клочки, особенно за Алексея Даниловича. Вот этими руками задушу. (*злобно ворча, открывает файл*)