Юрий СОЛОВЬЁВ. Рыцарство и юродство Павла I
...Многочисленны, правда, вот еще какого рода замечания современников: “Император поврежден” (британский посол Витворт); “тирания и безумие” (Н.И. Панин); “правление варвара, тирана, маньяка” (С.Р. Воронцов), существует схожее мнение Н.М. Карамзина. Дошло до того, что в начале ХХ в. два известных в России психиатра опубликовали каждый по работе, посвященной “безумию” Павла Первого, причем первый подтвердил диагноз, а второй опроверг. Есть и заметка современника, где впрямую употреблено интересующее нас слово: “Случалось, ...что вырвав эспонтон у офицера, Павел сам проходил вместо него, как бы испытывая хладнокровие присутствующих, которые должны были сохранять серьезный вид, глядя на эту смешную фигуру, юродствующую с каким-то убеждением и во всей силе ничем не укротимой воли”. Но уж коли юродивый, то у поступков его всегда должен быть смысл – тогда как “нормальные люди” совершают по преимуществу безсмысленные поступки и даже со времен Фрейда взяли себе в поводыри некое “бессознательное”... Итак, “юродствуя с эспонтоном”, Государь демонстрировал, вероятно, ироничным “екатерининским орлам” мысль, которую спустя поколение русское дворянство произнесло устами Н. В. Гоголя: “...нужно помнить только то, что ради Христа взята должность, а потому должна быть выполнена так, как повелел Христос, а не кто другой. Только одним этим средством и может всяк из нас теперь спастись”. Вспомним похожие мысли Павла Петровича о том, что высшее мужество состоит в “следовании должностям”, не зная иной награды, кроме чистой совести. Вспомним также и бургундского рыцаря Шателлена, для которого честью был свет веры, а награда – на небесах...
Наглядность, даже афористичность поступков, свойственная юродивым, неизменно побуждающим окружающих к благочестию, присутствует, как видим, и в поведении Императора Павла. Это, среди прочего, и ношение далматика (в неподходящем, как казалось, месте) – чтобы напомнить о достаточно уже забытом в обществе священном статусе Императора, это и случаи, когда прозорливость Царя давала себя знать. Или, скажем, такой весьма яркий анекдот, приведенный М. И. Пыляевым в его “Старом Петербурге”: “Павел не ел скоромного по средам и пятницам; в его время посты в обществе редко соблюдались. Император, раз будучи доволен на смотру войсками, наградил их деньгами и, сверх того, велел роздать солдатам и офицерам рыбы. Так как это случилось в Рождественский пост, то многие видели в этой раздаче намек на соблюдение поста...”. Но рыба, как известно, древний символ Христа и, в данном случае, возможно, еще и метафора креста-служения и креста-награды. Одним словом, красноречивый образ – и учительный, достойный старца-подвижника. Но ведь и вторая часть награды – не просто деньги, а павловский рубль-“крестовик”...
Еще один случай: офицер-гвардеец, имевший жену и детей, решил овладеть увозом молодой девушкой. Но та не соглашалась ехать без венчания. Тогда товарищ этого офицера по полку переоделся священником и разыграл тайный обряд. Через некоторое время оставленная с прижитым от соблазнителя ребенком женщина, разузнав, что ее мнимый муж имеет законную семью, обратилась с жалобой к Государю Императору Павлу Петровичу. “Император вошел в положение несчастной.., – вспоминала Е. П. Янькова, – и положил замечательное решение: похитителя ее велел разжаловать и сослать, молодую женщину признать имеющею право на фамилию соблазнителя и дочь их законною, а венчавшего офицера постричь в монахи. В резолюции было сказано, что так как он имеет склонность к духовной жизни, то и послать его в монастырь и постричь в монахи. Раба Божия отвезли куда-то далеко и постригли. Он был вне себя от такой неожиданной развязки своего легкомысленного поступка и жил совсем не по-монашески, но потом благодать Божия коснулась его сердца; он раскаялся, пришел в себя, и когда... был уже немолод.., вел жизнь самую строгую... и считался опытным и весьма хорошим старцем".
При всем присутствии здесь царской прозорливости, это можно было бы, однако, счесть поучительным – но курьезом. Между тем, у византийского богослова Николая Кавасилы встречается нечто похожее на историю нашего лже-священника: в первые века христианской веры будущий блаженный Порфирий крестился “для шутки в игре”. Он “был комедиантом и, занимаясь сим делом, ...дабы возбудить смех, ...представил на зрелище крещение, и крестил самого себя, сойдя на театре в воду и провозгласив Троицу. Одни смеялись, – пишет Кавасила, – коим казалось сие театральным представлением, а для него произошедшее было не смех и не тень, но истинное рождение и воссоздание и то самое, что составляет таинство. Ибо вместо комедианта вышел имея душу мученическую <...> ...и так возжелал Христа, что, претерпев многие мучения, умер с радостию...” Как видим, царской волею и особенным духовным чувством Павел Петрович способствовал воле Провидения в ситуации, повторявшей “на пространствах Петербурга” историю, достойную первых христианских веков.
Вообще, как кажется, в истории петербургской святости Павел Петрович, быть может, в какой-то мере наследует знаменитой блаженной Ксении – недаром их имена объединены в статье анонима И. Г. “По молитвам Павла и блаженной Ксении” (Православная Русь. Джорданвилль, 1976. № 15. С. 14–15)...
Полностью - здесь.
Наглядность, даже афористичность поступков, свойственная юродивым, неизменно побуждающим окружающих к благочестию, присутствует, как видим, и в поведении Императора Павла. Это, среди прочего, и ношение далматика (в неподходящем, как казалось, месте) – чтобы напомнить о достаточно уже забытом в обществе священном статусе Императора, это и случаи, когда прозорливость Царя давала себя знать. Или, скажем, такой весьма яркий анекдот, приведенный М. И. Пыляевым в его “Старом Петербурге”: “Павел не ел скоромного по средам и пятницам; в его время посты в обществе редко соблюдались. Император, раз будучи доволен на смотру войсками, наградил их деньгами и, сверх того, велел роздать солдатам и офицерам рыбы. Так как это случилось в Рождественский пост, то многие видели в этой раздаче намек на соблюдение поста...”. Но рыба, как известно, древний символ Христа и, в данном случае, возможно, еще и метафора креста-служения и креста-награды. Одним словом, красноречивый образ – и учительный, достойный старца-подвижника. Но ведь и вторая часть награды – не просто деньги, а павловский рубль-“крестовик”...
Еще один случай: офицер-гвардеец, имевший жену и детей, решил овладеть увозом молодой девушкой. Но та не соглашалась ехать без венчания. Тогда товарищ этого офицера по полку переоделся священником и разыграл тайный обряд. Через некоторое время оставленная с прижитым от соблазнителя ребенком женщина, разузнав, что ее мнимый муж имеет законную семью, обратилась с жалобой к Государю Императору Павлу Петровичу. “Император вошел в положение несчастной.., – вспоминала Е. П. Янькова, – и положил замечательное решение: похитителя ее велел разжаловать и сослать, молодую женщину признать имеющею право на фамилию соблазнителя и дочь их законною, а венчавшего офицера постричь в монахи. В резолюции было сказано, что так как он имеет склонность к духовной жизни, то и послать его в монастырь и постричь в монахи. Раба Божия отвезли куда-то далеко и постригли. Он был вне себя от такой неожиданной развязки своего легкомысленного поступка и жил совсем не по-монашески, но потом благодать Божия коснулась его сердца; он раскаялся, пришел в себя, и когда... был уже немолод.., вел жизнь самую строгую... и считался опытным и весьма хорошим старцем".
При всем присутствии здесь царской прозорливости, это можно было бы, однако, счесть поучительным – но курьезом. Между тем, у византийского богослова Николая Кавасилы встречается нечто похожее на историю нашего лже-священника: в первые века христианской веры будущий блаженный Порфирий крестился “для шутки в игре”. Он “был комедиантом и, занимаясь сим делом, ...дабы возбудить смех, ...представил на зрелище крещение, и крестил самого себя, сойдя на театре в воду и провозгласив Троицу. Одни смеялись, – пишет Кавасила, – коим казалось сие театральным представлением, а для него произошедшее было не смех и не тень, но истинное рождение и воссоздание и то самое, что составляет таинство. Ибо вместо комедианта вышел имея душу мученическую <...> ...и так возжелал Христа, что, претерпев многие мучения, умер с радостию...” Как видим, царской волею и особенным духовным чувством Павел Петрович способствовал воле Провидения в ситуации, повторявшей “на пространствах Петербурга” историю, достойную первых христианских веков.
Вообще, как кажется, в истории петербургской святости Павел Петрович, быть может, в какой-то мере наследует знаменитой блаженной Ксении – недаром их имена объединены в статье анонима И. Г. “По молитвам Павла и блаженной Ксении” (Православная Русь. Джорданвилль, 1976. № 15. С. 14–15)...
Полностью - здесь.