Владимир ЩИРОВСКИЙ. Три стихотворения
ЭЛЕГИЯ О ПИСЬМАХ
Перебирал я на днях письма. Писем – тьма!
Милые разные почерки, подписи… Эх-ма!
(«Эх-ма» – междометье русское, выражает всегда тоску.
Выражение это свойственно нашему мужику.)
Вот подпись «Ляля» и с маленькой буквы написанное «Вы»,
Вот от кузины открытка, на ней изображены львы.
Содержание открытки гадкое: «Денег больше не пришлю».
Вот цикл писем, в которых пишут «люблю».
Вот письма вдовствующей дамы, в которую я был влюблен;
Их очень много. Перечитываю: какой инфантильный тон!
Вот письма поэтов умные, с эрудицией, но почерк – дрянь.
Вот еще письмо, нехорошее, почти непристойная брань.
Их много. Краски различные листков, конвертов, чернил –
Как много милых бывалостей я на черный день сохранил.
Вот теперь посижу, подумаю, погляжу в угловую темноту
И чье-нибудь письмецо пригожее, усмехаясь, перечту.
И грусть моя обыкновенная, людская о прошлом грусть,
Повапленная радужно, знаемая наизусть,
Скользнет по лицу капелькой, попробую – солоно на вкус.
Отложу я письма и отправлюсь на досветки здешних муз.
И Муза моя родимая споет мне, тиха, мила,
О том, как она из лесочка коров домой гнала,
И расспросит меня участливо, хорошо ли в себе таю
Я вечность свою случайную, нелегкую вечность свою.
26 октября 1929, Петербург
***
На блюдах почивают пирожные,
Золотятся копченые рыбы.
Совершали бы мы невозможное,
Посещали большие пиры бы…
Оссианова арфа ли, юмор ли
Добродушного сытого чрева,
Всё равно – мы родились, вы умерли,
Кто направо пошел, кто налево.
Хоть искали иную обитель мы,
Всё же вынули мы ненароком
Жребий зваться страной удивительной,
Чаадаева злобным уроком.
Но на детские наши речения,
Что аукают, не унывая,
Узаконенной наглости гения
Упадает печать огневая.
Мы с картонного сходим кораблика
Прямо в школу, и зубрим, и просим,
Чтоб кислинкой эдемского яблока
Отдавала дежурная осень,
Чтобы снились нам джунгли и звери там
С исступленьем во взорах сторожких…
И к наглядным посредственным скверикам
Сходит вечность на тоненьких ножках.
1936-1937
***
О, молодость моя невозвратимая!
Невозвратима или невозвратна?
Нет, прежде чем рыдать, я руки вымою,
Чернильные смывая с пальцев пятна…
Из комнаты я выжну парфюмерию
И окись поцелуев из подушек,
Свою наличность взвешу и измеряю…
Но как скупца она меня задушит,
Она меня приспит, как мать младенчика,
Убьет заторможенным изобильем.
Я не спасусь не дачею бревенчатой,
Ни ваннами, ни молоком кобыльим.
Она меня сведет к сухому пению,
К запутанным и некрасивым невмам…
Как будто бы повержен на колени я
В богослуженье горестном и гневном.
Печаль отцов, молва ученых чижиков,
В кровавую кошелку полезай-ка.
Близь шашлыков, среди лимонов выжатых
Раскрыт «Подарок молодым хозяйкам».
1941
Перебирал я на днях письма. Писем – тьма!
Милые разные почерки, подписи… Эх-ма!
(«Эх-ма» – междометье русское, выражает всегда тоску.
Выражение это свойственно нашему мужику.)
Вот подпись «Ляля» и с маленькой буквы написанное «Вы»,
Вот от кузины открытка, на ней изображены львы.
Содержание открытки гадкое: «Денег больше не пришлю».
Вот цикл писем, в которых пишут «люблю».
Вот письма вдовствующей дамы, в которую я был влюблен;
Их очень много. Перечитываю: какой инфантильный тон!
Вот письма поэтов умные, с эрудицией, но почерк – дрянь.
Вот еще письмо, нехорошее, почти непристойная брань.
Их много. Краски различные листков, конвертов, чернил –
Как много милых бывалостей я на черный день сохранил.
Вот теперь посижу, подумаю, погляжу в угловую темноту
И чье-нибудь письмецо пригожее, усмехаясь, перечту.
И грусть моя обыкновенная, людская о прошлом грусть,
Повапленная радужно, знаемая наизусть,
Скользнет по лицу капелькой, попробую – солоно на вкус.
Отложу я письма и отправлюсь на досветки здешних муз.
И Муза моя родимая споет мне, тиха, мила,
О том, как она из лесочка коров домой гнала,
И расспросит меня участливо, хорошо ли в себе таю
Я вечность свою случайную, нелегкую вечность свою.
26 октября 1929, Петербург
***
На блюдах почивают пирожные,
Золотятся копченые рыбы.
Совершали бы мы невозможное,
Посещали большие пиры бы…
Оссианова арфа ли, юмор ли
Добродушного сытого чрева,
Всё равно – мы родились, вы умерли,
Кто направо пошел, кто налево.
Хоть искали иную обитель мы,
Всё же вынули мы ненароком
Жребий зваться страной удивительной,
Чаадаева злобным уроком.
Но на детские наши речения,
Что аукают, не унывая,
Узаконенной наглости гения
Упадает печать огневая.
Мы с картонного сходим кораблика
Прямо в школу, и зубрим, и просим,
Чтоб кислинкой эдемского яблока
Отдавала дежурная осень,
Чтобы снились нам джунгли и звери там
С исступленьем во взорах сторожких…
И к наглядным посредственным скверикам
Сходит вечность на тоненьких ножках.
1936-1937
***
О, молодость моя невозвратимая!
Невозвратима или невозвратна?
Нет, прежде чем рыдать, я руки вымою,
Чернильные смывая с пальцев пятна…
Из комнаты я выжну парфюмерию
И окись поцелуев из подушек,
Свою наличность взвешу и измеряю…
Но как скупца она меня задушит,
Она меня приспит, как мать младенчика,
Убьет заторможенным изобильем.
Я не спасусь не дачею бревенчатой,
Ни ваннами, ни молоком кобыльим.
Она меня сведет к сухому пению,
К запутанным и некрасивым невмам…
Как будто бы повержен на колени я
В богослуженье горестном и гневном.
Печаль отцов, молва ученых чижиков,
В кровавую кошелку полезай-ка.
Близь шашлыков, среди лимонов выжатых
Раскрыт «Подарок молодым хозяйкам».
1941