Б. А. Садовской. ШЕСТОЙ ЧАС
ШЕСТОЙ ЧАС
Роман
Роман
Бывшу же часу
шестому, тьма бысть
по всей земли до
часа девятого.
От Марка, XV.
шестому, тьма бысть
по всей земли до
часа девятого.
От Марка, XV.
Часть первая
СПРУТ
СПРУТ
И обуял меня недуг.
Коневской
Коневской
Георгий Ахматов и Жорж Розенталь сидели в гимназии семь лет на одной скамье.
У Георгия отец губернатор, у Жоржа аптекарь. Предки Ахматова из Золотой Орды, у Розенталя из Западного края.
Встречались товарищи только в школе, перед молитвой здоровались, после уроков прощались. Розенталь, сгорбившись, нёс ранец под мышкой и торопился домой. Живёт он на главной улице в собственном доме под вывеской «Аптека и аптекарский магазин». Здесь же лавочки часовщика и золотых дел мастера, заведение искусственных минеральных вод, полицейский участок. Ахматов, прямой под ранцем, медленно отвечал на козыряния городовых, подходил к белому губернаторскому дворцу, отдавал швейцару пальто и подымался наверх.
Отец Ахматова, Николай Аркадьевич, чернобородый красавец, давно вдовеет. Имение его от Малоконска всего в шести верстах. Знакомых у губернатора немного: начальник гарнизона генерал фон Клодт с женой и вдова предводителя Анна Петровна Зарницына. У неё собираются по вторникам, по четвергам — у фон Клодтов, по субботам — у Ахматовых. Анна Петровна имеет сына классом моложе Георгия и дочь гимназистку; единственный сын фон Клодтов — взрослый кадет, а две племянницы кончили в институте. Каждую субботу затеваются танцы. Старая гувернантка садится за рояль, и три весёлые пары до самого ужина, пока большие играют в карты, то носятся по залу, то щебечут в гостиной.
Ахматов перешёл в восьмой класс без экзамена. Летом того же года, в самый день смерти Чехова, у Розенталя умер отец.
* * *
Покойный муж Анны Петровны Зарницыной несколько лет был малоконским губернским предводителем дворянской опёки, но из деревни выезжать не любил. Делами заведывал юноша-секретарь, племянник Анны Петровны. Предводитель никогда не требовал от него отчётов, боясь оскорбить жену; наконец в одно осеннее утро секретаря нашли в кабинете бездыханным, а кассу пустой. Зарницыну были предъявлены векселя покойника; все их скупил аптекарь Розенталь. Тотчас явился присяжный поверенный Исакер, развязно бросил на стол тугой портфель и предложил повести дело таким образом, что никто ничего платить не будет; надобно только ему, Исакеру, выдать пять тысяч. Предводитель раздумывал недолго: он швырнул адвоката за дверь вместе с портфелем, пополнил кассу и сжёг векселя.
Дети Зарницыных погодки. В характере Вадима женская непоследовательность и слабость: сплошь и рядом порицает он сегодня то, что вчера хвалил. Вадим тонок, белокур, с капризной улыбкой. Мать обожает первенца.
Лина Зарницына, или, как зовут её знакомые, Акилина Павловна, воздушная, стройная, с профилем Кавальери, привыкла считать себя красавицей. Она на самом деле красива. Портит Лину обидчивая складка бледных губ: не в силах она помириться со своим именем. — Акилина, ведь это Акулина, что же, я прачка или кухарка? Даже из них не всякую так зовут. Имя ей дано по воле отца: в роду Зарницыных было четыре Акилины. — Акилина, значит «орлица», красиво и звучно, объяснил он жене, умолявшей не давать бедной девочке такого вульгарного имени.
Георгий Ахматов и Мишель Клодт оба влюблены в Лину. Давно уже условились они соблюдать строгую очередь. Одну субботу танцует с Линой чернокудрый, в синем мундире, Георгий, другую — белесоватый, в кадетской куртке, голубоглазый Мишель.
Осенний вечер. Лина с матерью и братом возвращалась от всенощной. Ещё сияют где-то паникадила, лампады и образа, ещё гудит расчёсанный в парче дьякон, а может быть, самовар, что дожидается дома. Лина шла и дремала; вдруг увидала Ахматова.
— Жорж, это вы? Добрый вечер.
— Добрый вечер.
Красивый гимназист прошёл, приподымая фуражку.
— Ах, Лина, можно ли так?
— Простите, мама.
Вадим усмехнулся.
— Это Розенталь. Неужели ты его никогда не видала?
— Разумеется, видала много раз. Но почему он ответил, когда я назвала его Жоржем?
— Потому, что он и есть Жорж.
— Георгий?
— Нет, не Георгий, а Жорж.
* * *
Зарницына держала деньги в частных банках. Зимой один из них лопнул, и Анна Петровна очутилась в затруднении. Тут выплыли ещё срочные платежи. Положим, можно занять, но как?
Январские сумерки. Анна Петровна в гостиной одна. Ей доложили: дама по делу.
Приторный запах пачули, шелест атласных юбок. Вошла полная, низенькая брюнетка в трауре, с огромной брошью.
— Садитесь, пожалуйста. Что вам угодно?
— Ваше превосходительство, извините, что я таки совсем незванная появляюсь в ваши апартаменты. Мой бедный муж так уважал вашего супруга, так всегда мне говорил: «Смотри, Берта, если не дай Бог, что случится, ты должна не забывать.»
— Pardon, но кто же ваш муж и почему он знал Павла Андреевича. Они вместе служили?
— Ой нет! Мой Абрам нигде не служил, он просто держал аптеку.
— Теперь и я вас узнала. Ваша фамилия Розенталь?
— Ну да. Я же всегда сама бываю за кассой, и сколько раз вы у меня покупали. Ещё во вторник ваша дочка брала у нас вежеталь. Ай, какая она интересная! Ай-ай-ай!
— Что же вам, собственно, угодно?
— Извините меня, ваше превосходительство, я женщина простая и буду со всей душой. Я же знаю, вам надо деньги. И вот я пришла и говорю: возьмите у меня. И, пожайлуста, возьмите.
— Но позвольте, на каком основании...
— Ай, что тут! Я сама мать. У меня тоже дочь красавица. Ну и я помню моего бедного мужа. Он мне всегда говорил: смотри, если что случится, ты должна, понимаешь, Берта?
— Благодарю вас. Но только как это? Надо написать вексель?
— Ах, мадам Зарницына, и что нам вексель? Я не хочу брать векселя.
— Merci, вы очень добры.
— Я с вас возьму сохранную расписку.
— Но как это сделать? Я никогда...
— Позвольте, мадам Зарницына. Зачем вам беспокоиться? Я сама плохо знаю в таких делах. Но моя дочь Роза выходит замуж. У ней жених присяжный поверенный. Уй, какая голова! Сам Плевако от него отказался: не могу, Исакер умнее меня. В субботу у нас будет вечеринка только для своих. Вы с деточками пожалуйста на чашку чая. Соломон вам всё объяснит, а я деньги приготовлю.
— Не знаю, право. В субботу мы заняты.
— Ну да, у господина губернатора. Но один вечер можно пропустить. Вы тоже мать, у вас дочь красавица. Конечно, мы не самого высшего круга, но всё-таки мой сын первый ученик. Он даже сидит рядом с губернаторским сынком.
Анна Петровна была озадачена. Ей не хотелось огорчить отказом добрую женщину, но и смущало знакомство. Наконец, Зарницына решила, что снизойти один раз до аптекарши ничего не значит. Она согласилась.
* * *
Вот и суббота. Анна Петровна не в духе. Разумеется, визита к Розенталям не скроешь, но это с полбеды; важно в своём круге избежать нареканий. К счастью, Николая Аркадьевича вызвали в Петербург и обычный вечер у Ахматовых отменяется.
Зарницыны были одеты, когда за звонком в передней мелькнуло гимназическое пальто Георгия. Лина вышла к нему в душистом белом платье, нежная, как фиалка, и просила зайти к Розенталям в десять часов.
— Вы нас проводите, потом посидите с нами. Хорошо?
Оглянувшись, она вскинула тонкие руки на плечи Ахматову.
У аптекарши в доме вполне прилично. Горничная в кружевном переднике. В зале на концертном рояле скрипка и ноты; в углу бюст Рубинштейна. Разряженная хозяйка провела гостей в столовую.
— И позвольте вам представить. Это моя дочь Роза. Это её жених Соломон Ильич Исакер. А это сын Жоржик. Пожалуйста, садитесь и будьте, как дома. Ваша дочка блондинка, мой сын брюнет, так они сядут рядом, а ваш сынок с моей дочкой, и пусть себе ухаживает при женихе. Пусть Соломон поревнует, а мы выпьем с Анной Петровной по рюмочке коньячку.
На одной половине стола — серебряный самовар, на другой — графинчики и вазы с фруктами. Соломон, бритый, рыжий, в веснушках, весело поднял бровь.
— И слава Богу, если молодой человек отобьёт у меня невесту. Я уже раздумал себе жениться, с такой тёщей...
— Слушайте, слушайте.
— Вы адвокат?
— К вашим услугам, мадам.
— Вы тоже знали моего мужа?
— Ну, и как знал? У нас был малюсенький разговор по делу и больше ничего.
Жорж наклонился к Лине. — Какого вина вам налить?
— Благодарю вас, никакого. — Лина изумлённо глядела ему в брови.
— Почему же?
— Какой ты глупый, Жорж, — заметила Роза. — Разве барышням можно пить вино?
— Ты же пьёшь.
— Так я же невеста.
У Розы смуглое лицо с янтарным оттенком, агатовые глаза. Движется она легко и плавно, точно летает.
— Ну и что за глупости, спрашиваю я вас? — кричит Соломон. — Ходят с флагами, поют, а дело стоит. И зачем этот Гапон ввязался, не понимаю. Ведь он же знал, что Государь Император в Царском. Правду говорят, что это не Гапон, а Япон. Японский шпион.
Хозяйка переглянулась с гостьей и обе вышли. За ними скользнул Соломон.
Роза налила две рюмки: себе и Вадиму.
— Вадим Павлыч, какой ваш любимый поэт?
— Надсон.
— Неужели? А я люблю Бальмонта. «Мы с тобой сплетёмся в забытьи».
— Я не читал.
Анна Петровна вернулась румяная. Соломон и аптекарша весело чокнулись с ней.
Звонок. — Барыня, пожалуйте сюда.
— Что там такое?
Хозяйка встала и вдруг засуетилась.
— Жорж, Жорж, иди скорей! Какой сюрприз!
В передней стоял Ахматов. Аптекарша и Соломон приглашали его войти, соблазняли чаем, пытались насильно снять пальто. Узнав, что Георгий пришёл проводить Зарницыных и с ними уходит, хозяева подняли грустный вопль.
Одна только Роза не тронулась из столовой. Кусая яркие губы, она вслушивалась в оживлённый разговор.
* * *
Зарницыны и Ахматов, вернувшись от аптекарши, встретили ожидавшего в гостиной Мишеля. Вадиму показалось, что Клодт расстроен.
— Что с тобой, Мишель, встряхнись.
Кадет остановился перед Зарницыным.
— Как, по-твоему, Вадим: дворянин может солгать?
— То есть?
— Если дворянин, записанный в Бархатную книгу, не сдержит слова, что тогда?
— Да почему непременно дворянин? Всякий честный человек обязан держать слово.
— А, честный человек... так.
Ахматов встал. — Вадим, скажи: может ли русский дворянин отказать даме, если она попросит о чём-нибудь?
— Нет, не может.
За чайным столом Георгий и Мишель были изысканно вежливы, но говорить между собой избегали. Лина увела Клодта в гостиную и велела написать ей в альбом стихи.
Мишель писал, чувствуя её дыхание на своём стриженном затылке.
— Прощайте, Лина.
— Не прощайте, а до свидания.
— Как знать.
На погоны кадета упали воздушные руки. Вспыхнул и замер беззвучный поцелуй.
Мишель с Георгием вышли вдвоём. Падал весёлый снежок.
— Надеюсь, вы поняли меня, господин Ахматов?
— Понял, господин Клодт.
— Не Клодт, а фон Клодт. Я потомок рыцарей-крестоносцев. Вы изволили нарушить честное слово, ухаживая за Акилиной Павловной, между тем, сегодня моя очередь.
— Да ведь наш вечер, ты знаешь, не состоялся, а потом Лина сама приказала мне проводить её.
— Ваших извинений я не принимаю, господин Ахматов.
— Я и не извиняюсь, господин фон Клодт.
— Значит?
— Когда хотите.
— Завтра в два часа на площади за лагерем.
— Отлично.
Снег перестал. В облаках улыбнулась луна.