Б. А. Садовской. ШЕСТОЙ ЧАС (3)
Начало. Продолжение.
* * *
Карточный вечер у Клодтов прошёл скучновато. Николай Аркадьич казался озабоченным. Зарницына путала масти. Генеральша молчала. Один генерал был весел.
Анна Петровна за весну заметно осунулась.
— Вы чем-то расстроены, дорогая, — сказала генеральша.
— Ах, не говорите. Всё неприятности. Особенно беспокоит меня Лина. Можете представить: у неё пропал с шеи крестик.
— Что вы? Какая нехорошая примета.
Николай Аркадьич вернулся домой пешком. В кабинете ждал его Георгий. Они поговорили о деревне, об урожае, о тяге. Георгий смущённо взглянул на знакомый, узкий конвертик.
— Папа, от кого тебе письмо?
— Так, вздор. Какие-то предупреждения и советы.
Он закурил.
— Георгий, мне хочется с тобой поговорить. Ты знаешь, как я люблю тебя. Когда ты начал подрастать, я долго думал о твоём воспитании. Представлялось два пути. Первый кладёт в основание известную систему, второй поучает живым примером. Я выбрал именно этот путь. Системы годятся только там, где нет ни культуры, ни традиций. Но ведь ты не хам и не дикарь: ты Ахматов. Предки твои брали с Иваном Грозным Казань, подписывали грамоту Романовых, побеждали при Полтаве, усмиряли пугачёвский бунт, сражались под Бородиным и Севастополем. Среди них были бояре, послы, министры, полководцы, монахи. Был даже один святой, мощи которого явятся ещё, может быть, при тебе.
Георгий слушал отца, затаив дыхание.
— Никакие теории не в силах внушить ребёнку понятие о долге. Но я жил у тебя на глазах, и ты мог сам решить, надо ли следовать живому примеру. Теперь я вижу, что ты достоин своих благородных предков.
Георгий бросился к отцу, целовал ему руки, обнимал его. На глазах у обоих светились слёзы.
— Тебе известно, что творится на Руси. По Малоконску ходят слухи, будто я назначаюсь товарищем министра. Мне, правда, предложили этот пост, но я его не приму.
— Значит, останешься губернатором?
— Нет, выхожу в отставку. Я верноподданный, а не лакей. От меня из Петербурга требуют уступок и послаблений, тогда как спасти Россию можно только неумолимой строгостью.
Николай Аркадьич встал и обнял Георгия. Они прошлись по пустынным комнатам.
— На этих днях мы переедем в Ахматовку. Будем охотиться, хозяйничать. Пороемся в архиве и в портретной, разберём библиотеку. А теперь покойной ночи. Христос с тобой.
* * *
Придя к себе, Георгий медлил раздеться. Каждый вечер перед сном читал он Евангелие; сегодня ему открылась глава двадцать первая от Луки.
«Итак бодрствуйте на всякое время и молитесь да сподобитесь избежать всех будущих бедствий и предстать пред Сына Человеческаго».
В углу зашуршало. Георгий прислушался. Снова шорох. Что это? За портьерой чья-то тень.
— Не бойтесь, это я.
Как чёрный лебедь, выплыла из-за портьеры стройная девушка.
— Роза Абрамовна, как вы сюда попали?
— Не скажу.
Внезапная мысль пролетела в уме Георгия. — Это вы посылали мне записки?
— Ну, конечно, я. Слушайте, Ахматов. Я вас люблю. Когда я увидала вас в первый раз на концерте, я задохнулась, у меня голова вскружилась, я всю ночь не могла заснуть, принимала капли. Раз на катке вы потеряли перчатку, я подняла её и ночью кладу с собой. Ахматов, слушайте: я выхожу за Исакера и завтра еду в Одессу.
Роза опустилась на колени.
— Слушайте, Ахматов. Бежим со мной.
— Куда?
— В Америку. Сейчас, сию минуту. Все мои деньги здесь, не бойтесь.
— Вы больны.
— Ахматов, слушайте. Я хочу быть вашей. Возьмите меня.
— Это невозможно.
— Почему?
— Я никогда... вы понимаете... и потом...
— Да, да, да. Я так и знала. За это и люблю. У, какой красивый, сильный! И что ты со мной делаешь?
Роза припала к ногам Ахматова.
— Успокойтесь, Роза Абрамовна. Я никому не могу принадлежать: я люблю другую.
Агатовые глаза пылали.
— Слушайте, Ахматов, в последний раз, а то будет поздно. Едем со мною, я вас спасу.
— От чего вы хотите спасти меня?
— О, я не могу сказать. Если со мной не хотите, езжайте с вашим отцом. Только скорей, скорей!
Георгию показалось, что он слушает безумный бред.
— Роза, пойдёмте, я провожу вас.
— Ахматов, вы верите в Бога?
— Конечно.
— А я не верю.
— Как же вы живёте?
— Я верю в чистый разум и в цианистый калий. Недаром я выросла в аптеке.
* * *
Чудесное утро. Над Малоконском плывёт благовест, вьются флаги. Грачи кричат в городском саду. В соборе молебен.
С правого клироса видит Георгий давно знакомые лица. Впереди на красном сукне Николай Аркадьич в раззолоченном мундире. Подле сутулого вице-губернатора бравый усач-полицеймейстер. Вот розовый генерал фон Клодт в сахарно-белых эполетах, рыжий жандармский полковник, толстяк-предводитель, смуглый прокурор, офицеры в белых перчатках, чиновники при шпагах и с треуголками. У левого клироса дамы: Анна Петровна, генеральша, предводительша, жёны чиновников и офицеров, нарядные купчихи, скромные попадьи. Сзади лавочники, мещане, мальчишки. За свечным ларём лысый ктитор-миллионер.
На амвоне два архиерея, архимандрит, протопопы в камилавках. Огромный кудрявый протодьякон занёс орарь:
— О, пособите, и покорите под нози их всякого врага и супостата.
Бархатистый бас утонул в серебряном разливе хора.
Георгий вышел: ему нездоровилось. Дома он сел у окна и задремал. Вот он венчается с Линой в ахматовской церкви у праха предков. Мерещатся океаны необозримых полей. И немой деревенский вечер. Они гуляют в парке. — Пора домой, мне холодно, — говорит жена.
Георгий очнулся. Ветер трепал ему волосы, дул в лицо. Солнце сияло. Благовест умолк. Ласточки щебетали и заливались.
Издали свистнул поезд: то Роза едет в Одессу. Георгию вспомнились зловещие слова: «я вас спасу»; что-то ударило в сердце. Так был ужасен удар, что звякнули стёкла в доме.
Ахматов видел бегущую толпу, слышал набат и крики, и всё не мог ничего понять.
Вечером репортёр «Малоконского листка» Лавринович передал издателю Авербуху заметку для хроники.
«Вчера в нашем городе имел место первый террористический акт. После официального богослужения при выходе из собора была брошена петарда. Разорвавшимся снарядом убиты: губернатор, камергер Высочайшего двора Н.А. Ахматов, начальник гарнизона генерал-майор Р.Р. фон Клодт с женой и сыном, вдова предводителя дворянства А.П. Зарницына и губернаторский кучер запасной рядовой Василий Брагин. Исполнитель акта успел скрыться и усердные розыски полиции, по-видимому, останутся безрезультатными».
—Так-то, Марк Евсеич, — ухмыльнулся Авербух. — Вот вам и товарищ министра. Бог предполагает, человек располагает, хе, хе, хе.
— Недурно для начала, — подмигнул Лавринович. — Со святыми упокой.
* * *
Когда ахматовские мужики опустили в могилу гроб убиенного болярина Николая и начали заделывать склеп, Георгию вдруг стало казаться, что жизнь его превратилась в сплошную серую мглу.
Вернувшись в город, он отправился к Зарницыным.
Открыл ему Розенталь. Он строго посмотрел на Георгия.
— Могу ли я видеть Акилину Павловну?
— Лину? Не знаю. Лина! Лина!
— Кто там? — отозвался знакомый голос.
— Лина, тебя зовут.
Лина, увидя гостя, слегка покраснела. Прошли в столовую. Здесь сидел Вадим.
Разговор не клеился. Сердце Ахматова ныло. Лина сказала, что вот они едут в Одессу и что Вадим переводится в тамошнюю гимназию.
— А как же имение и дом? — спросил Георгий.
Ему ответила аптекарша. Она выплыла из кабинета Анны Петровны, снисходительно-величавая, в бархатном капоте.
— Если не ошибаюсь, господин Ахматов? Очень приятно. Лина, ты сказала, нет? Ну, так я скажу. Мой сын женится на мадмуазель Зарницыной, но вас мы не можем приглашать на свадьбу.
Судорога стиснула горло Ахматову.
— Прежде это было нельзя, но теперь уже, слава Богу! Дышать легче даже нам. Лина приняла лютеранскую религию. Это же и лучше и дешевле. Мадам Зарницына была мне должна по векселю, я не хотела взыскивать, но Вадим благородный молодой человек: он уступил мне наследство. И что же такого? Я им заменяю мать.
Ахматов смотрел на аптекаршу мёртвыми глазами. Потом, как во сне, безмолвно простился и тихо вышел.
* * *
Карточный вечер у Клодтов прошёл скучновато. Николай Аркадьич казался озабоченным. Зарницына путала масти. Генеральша молчала. Один генерал был весел.
Анна Петровна за весну заметно осунулась.
— Вы чем-то расстроены, дорогая, — сказала генеральша.
— Ах, не говорите. Всё неприятности. Особенно беспокоит меня Лина. Можете представить: у неё пропал с шеи крестик.
— Что вы? Какая нехорошая примета.
Николай Аркадьич вернулся домой пешком. В кабинете ждал его Георгий. Они поговорили о деревне, об урожае, о тяге. Георгий смущённо взглянул на знакомый, узкий конвертик.
— Папа, от кого тебе письмо?
— Так, вздор. Какие-то предупреждения и советы.
Он закурил.
— Георгий, мне хочется с тобой поговорить. Ты знаешь, как я люблю тебя. Когда ты начал подрастать, я долго думал о твоём воспитании. Представлялось два пути. Первый кладёт в основание известную систему, второй поучает живым примером. Я выбрал именно этот путь. Системы годятся только там, где нет ни культуры, ни традиций. Но ведь ты не хам и не дикарь: ты Ахматов. Предки твои брали с Иваном Грозным Казань, подписывали грамоту Романовых, побеждали при Полтаве, усмиряли пугачёвский бунт, сражались под Бородиным и Севастополем. Среди них были бояре, послы, министры, полководцы, монахи. Был даже один святой, мощи которого явятся ещё, может быть, при тебе.
Георгий слушал отца, затаив дыхание.
— Никакие теории не в силах внушить ребёнку понятие о долге. Но я жил у тебя на глазах, и ты мог сам решить, надо ли следовать живому примеру. Теперь я вижу, что ты достоин своих благородных предков.
Георгий бросился к отцу, целовал ему руки, обнимал его. На глазах у обоих светились слёзы.
— Тебе известно, что творится на Руси. По Малоконску ходят слухи, будто я назначаюсь товарищем министра. Мне, правда, предложили этот пост, но я его не приму.
— Значит, останешься губернатором?
— Нет, выхожу в отставку. Я верноподданный, а не лакей. От меня из Петербурга требуют уступок и послаблений, тогда как спасти Россию можно только неумолимой строгостью.
Николай Аркадьич встал и обнял Георгия. Они прошлись по пустынным комнатам.
— На этих днях мы переедем в Ахматовку. Будем охотиться, хозяйничать. Пороемся в архиве и в портретной, разберём библиотеку. А теперь покойной ночи. Христос с тобой.
* * *
Придя к себе, Георгий медлил раздеться. Каждый вечер перед сном читал он Евангелие; сегодня ему открылась глава двадцать первая от Луки.
«Итак бодрствуйте на всякое время и молитесь да сподобитесь избежать всех будущих бедствий и предстать пред Сына Человеческаго».
В углу зашуршало. Георгий прислушался. Снова шорох. Что это? За портьерой чья-то тень.
— Не бойтесь, это я.
Как чёрный лебедь, выплыла из-за портьеры стройная девушка.
— Роза Абрамовна, как вы сюда попали?
— Не скажу.
Внезапная мысль пролетела в уме Георгия. — Это вы посылали мне записки?
— Ну, конечно, я. Слушайте, Ахматов. Я вас люблю. Когда я увидала вас в первый раз на концерте, я задохнулась, у меня голова вскружилась, я всю ночь не могла заснуть, принимала капли. Раз на катке вы потеряли перчатку, я подняла её и ночью кладу с собой. Ахматов, слушайте: я выхожу за Исакера и завтра еду в Одессу.
Роза опустилась на колени.
— Слушайте, Ахматов. Бежим со мной.
— Куда?
— В Америку. Сейчас, сию минуту. Все мои деньги здесь, не бойтесь.
— Вы больны.
— Ахматов, слушайте. Я хочу быть вашей. Возьмите меня.
— Это невозможно.
— Почему?
— Я никогда... вы понимаете... и потом...
— Да, да, да. Я так и знала. За это и люблю. У, какой красивый, сильный! И что ты со мной делаешь?
Роза припала к ногам Ахматова.
— Успокойтесь, Роза Абрамовна. Я никому не могу принадлежать: я люблю другую.
Агатовые глаза пылали.
— Слушайте, Ахматов, в последний раз, а то будет поздно. Едем со мною, я вас спасу.
— От чего вы хотите спасти меня?
— О, я не могу сказать. Если со мной не хотите, езжайте с вашим отцом. Только скорей, скорей!
Георгию показалось, что он слушает безумный бред.
— Роза, пойдёмте, я провожу вас.
— Ахматов, вы верите в Бога?
— Конечно.
— А я не верю.
— Как же вы живёте?
— Я верю в чистый разум и в цианистый калий. Недаром я выросла в аптеке.
* * *
Чудесное утро. Над Малоконском плывёт благовест, вьются флаги. Грачи кричат в городском саду. В соборе молебен.
С правого клироса видит Георгий давно знакомые лица. Впереди на красном сукне Николай Аркадьич в раззолоченном мундире. Подле сутулого вице-губернатора бравый усач-полицеймейстер. Вот розовый генерал фон Клодт в сахарно-белых эполетах, рыжий жандармский полковник, толстяк-предводитель, смуглый прокурор, офицеры в белых перчатках, чиновники при шпагах и с треуголками. У левого клироса дамы: Анна Петровна, генеральша, предводительша, жёны чиновников и офицеров, нарядные купчихи, скромные попадьи. Сзади лавочники, мещане, мальчишки. За свечным ларём лысый ктитор-миллионер.
На амвоне два архиерея, архимандрит, протопопы в камилавках. Огромный кудрявый протодьякон занёс орарь:
— О, пособите, и покорите под нози их всякого врага и супостата.
Бархатистый бас утонул в серебряном разливе хора.
Георгий вышел: ему нездоровилось. Дома он сел у окна и задремал. Вот он венчается с Линой в ахматовской церкви у праха предков. Мерещатся океаны необозримых полей. И немой деревенский вечер. Они гуляют в парке. — Пора домой, мне холодно, — говорит жена.
Георгий очнулся. Ветер трепал ему волосы, дул в лицо. Солнце сияло. Благовест умолк. Ласточки щебетали и заливались.
Издали свистнул поезд: то Роза едет в Одессу. Георгию вспомнились зловещие слова: «я вас спасу»; что-то ударило в сердце. Так был ужасен удар, что звякнули стёкла в доме.
Ахматов видел бегущую толпу, слышал набат и крики, и всё не мог ничего понять.
Вечером репортёр «Малоконского листка» Лавринович передал издателю Авербуху заметку для хроники.
«Вчера в нашем городе имел место первый террористический акт. После официального богослужения при выходе из собора была брошена петарда. Разорвавшимся снарядом убиты: губернатор, камергер Высочайшего двора Н.А. Ахматов, начальник гарнизона генерал-майор Р.Р. фон Клодт с женой и сыном, вдова предводителя дворянства А.П. Зарницына и губернаторский кучер запасной рядовой Василий Брагин. Исполнитель акта успел скрыться и усердные розыски полиции, по-видимому, останутся безрезультатными».
—Так-то, Марк Евсеич, — ухмыльнулся Авербух. — Вот вам и товарищ министра. Бог предполагает, человек располагает, хе, хе, хе.
— Недурно для начала, — подмигнул Лавринович. — Со святыми упокой.
* * *
Когда ахматовские мужики опустили в могилу гроб убиенного болярина Николая и начали заделывать склеп, Георгию вдруг стало казаться, что жизнь его превратилась в сплошную серую мглу.
Вернувшись в город, он отправился к Зарницыным.
Открыл ему Розенталь. Он строго посмотрел на Георгия.
— Могу ли я видеть Акилину Павловну?
— Лину? Не знаю. Лина! Лина!
— Кто там? — отозвался знакомый голос.
— Лина, тебя зовут.
Лина, увидя гостя, слегка покраснела. Прошли в столовую. Здесь сидел Вадим.
Разговор не клеился. Сердце Ахматова ныло. Лина сказала, что вот они едут в Одессу и что Вадим переводится в тамошнюю гимназию.
— А как же имение и дом? — спросил Георгий.
Ему ответила аптекарша. Она выплыла из кабинета Анны Петровны, снисходительно-величавая, в бархатном капоте.
— Если не ошибаюсь, господин Ахматов? Очень приятно. Лина, ты сказала, нет? Ну, так я скажу. Мой сын женится на мадмуазель Зарницыной, но вас мы не можем приглашать на свадьбу.
Судорога стиснула горло Ахматову.
— Прежде это было нельзя, но теперь уже, слава Богу! Дышать легче даже нам. Лина приняла лютеранскую религию. Это же и лучше и дешевле. Мадам Зарницына была мне должна по векселю, я не хотела взыскивать, но Вадим благородный молодой человек: он уступил мне наследство. И что же такого? Я им заменяю мать.
Ахматов смотрел на аптекаршу мёртвыми глазами. Потом, как во сне, безмолвно простился и тихо вышел.