Б.А. Садовской. ШЕСТОЙ ЧАС (продолжение)
Начало 2-й части.
***
Старший адъютант жандармского управления ротмистр Белинский потянулся на кресле под царским портретом, зевнул и раскрыл жалованный портсигар.
— Покурим, Георгий Николаич. И куда это наш полковник провалился?
Младший адъютант поручик Ахматов хлебнул остывшего чаю.
— Я не курю.
— Ах, да, ведь вы у нас рыцарь без страха и упрёка. Не пьёт, не курит, в карты не играет. Неужели вы и в полку себя так вели?
— Нет, в полку и кутить приходилось. Ну, а теперь... Звание жандармского офицера обязывает к иному.
— К чему же?
— Будто не знаете.
— Не знаю. Впрочем, виноват. Знаю, что нам не подают руки, и в общество не пускают. Вот вам и жандармская честь.
— А долг присяги?
— Ах, оставьте. Долг, присяга, царь, Бог, ну кто этому верит? Служил потому, что выгодно. Чудак. Общество вырастает из узких понятий. Когда-то и я перед причастием ничего не ел, согрешить боялся. А теперь с утра закушу, сперва колбаской, а потом Телом Христовым. И ничего. Предрассудки.
— Так вы бы лучше совсем не причащались.
— Нельзя: начальство требует. А зачем бы? Ведь ему тоже всё равно. Знаете, когда я вышел в корнеты, у нас в деревне поп был атеист. Так он меня даже в алтарь водил. Посидели мы там, выпили, покурили: у церковного вина особый букет.
За дверью кашлянул вахмистр.
— Ты что, Писарев?
— Тилли пришёл, ваше благородие.
Звякая шпорами, Ахматов вышел в приёмную. Ему поклонился бородач в тёмных очках.
— Здравствуйте, Тилли. Что нового?
— Ничего особенного, господин поручик.
— За Сандвич следили?
— Следили, не дай Бог. Всё верно. Фамилия ей Мущинкина, из мещанок. Была учительницей, а теперь пишет себе в журналах.
— Сколько она получает у нас?
— Семьдесят пять, господин поручик. Полковник приказали агентурные выдавать особо.
— Хорошо. На разведках кто был вчера?
— Всё те же. Убей меня Бог, господин поручик: с Зеленецким одна беда.
— Пьёт?
— И таки пьёт, но это бы ничего. Ложные сведения даёт. Вдруг доносит, будто доктор Розенталь фальшивые деньги делает. Такой шарлатан, лобус, хе, хе.
— Фальшивые деньги вздор, но за Розенталем следует установить наблюдение. У него бывают подозрительные лица.
— Слушаю, господин поручик. Сам буду следить.
— Можете идти. Писарев, кто там ещё?
— Жар-птица, ваше благородие.
— Сюда.
Писарев скрылся. За портьерой шорох. Оглядываясь, шагнул в приёмную мокрый Кадыков, за ним вся в чёрном, под густой вуалью Сандвич.
***
Обыск у Розенталя производил Белинский. К удивлению опытного ротмистра, он не открыл ни брошюр, ни шрифта; во всём доме не нашлось даже колоды карт.
Нахмуренный, дымя сигаретой, ротмистр перелистывал бумаги за своим столом. Вот он прикусил жёлтый ус и поглядел исподлобья на прилежно писавшего Ахматова.
— Как вы думаете, кто бы мог предупредить их?
Ахматов положил перо и пожал плечами.
— Ну, хорошо: литературу они успели сбыть, но карты, рулетка? Стало быть, ожидали обыска.
Писарев, осторожно войдя, подал Ахматову карточку: «Помощник присяжного поверенного Вадим Павлович Зарницын».
Ротмистр оживился.
— Только, ради Бога, не промахнитесь, голубчик. Будьте начеку.
— Постараюсь.
Вадим бегло взглянул на пришедшего в приёмную Георгия. Указав ему стул, Ахматов присел на кресло.
— Я к вашим услугам.
Зарницын поправил галстук.
— Я пришёл... вы понимаете... этот обыск... странно... Что, собственно, мне инкриминируют?
— Против вас построено два обвинения. Во-первых, вы в квартире вашего зятя врача Розенталя ведёте недозволенную игру и не так давно обыграли купеческого сына Кадыкова на очень крупную сумму. Второе обвинение касается вас как политического агитатора.
Вадим побледнел. — Не будете ли вы добры сказать, что мне угрожает?
— Если обвинения подтвердятся, вас в лучшем случае ждёт высылка из Москвы и запрещение практики.
Вадим полез в карман. — Вот вексель Кадыкова.
Он разорвал бумагу.
— Могу ли я теперь считать дело моё конченым?
— Ни в коем случае.
Зарницын подумал секунду, поколебался и вдруг швырнул Ахматову на колени пачку ассигнаций. Оба смотрели в глаза друг другу.
— Мне стыдно за вас. Прощайте, — Ахматов встал.
— Георгий, я умоляю... Вспомни нашу дружбу.
Губы Вадима тряслись.
— Георгий, ради Лины... Ведь ты любил её.
Ахматов отвернулся. Вадим сложил умоляюще руки.
— Прекрати дело, Георгий.
Сурово взглянул Ахматов в лицо Зарницыну.
— Не могу.
Дома крепкий кофей успокоил Георгия. Он прилёг.
В кабинете тихо. Лампадка перед родовыми иконами, портреты Царской семьи, родителей, предков. На кухне Авдотья, убирая посуду, поёт:
Давай ножку подкуём,
Пойдём, ножка, на базар,
За калачиком,
За горяченьким.
Мерно постукивает будильник. Ахматову грезится: он в строю. — Справа по три! Хочет он взять лошадь в шенкеля, но шпоры странно звонят, как колокольчик в прихожей. Вот опять. Ахматов очнулся.
— Нельзя, барышня, не приказано пущать.
— Я же вам говорю, Георгий Николаевич меня знает.
— Не приказали они.
Кровь заколотила в виски Ахматову.
— Впусти, Авдотья!
Лина, изящная, тонкая, в чёрном парижском костюме, остановилась в дверях.
— Вы меня не узнали, Жорж? Здравствуйте.
— Здравствуйте, Акилина Павловна.
— К чему эти официальности, Жорж?
— Акилина Павловна, у вас другой Жорж, его вы и зовите этим именем. Что вам угодно?
— Жорж, пощадите нашу семью. Я знаю, вам нравится преследовать безправных, но в память детских дней не губите моего мужа и брата.
— Акилина Павловна, но если они невиновны, вам нечего бояться.
— Ах, Боже мой, ну как вы не поймёте? Газеты, суд... весь этот кошмар...
Лина зорко следила за Георгием. Он помолчал.
— Нет, Акилина Павловна. Я присягал служить честно.
Она поднесла платок к глазам.
— Георгий Николаич... Жорж... милый... я на всё готова. Требуйте.
— Ваш брат уже предлагал мне взятку. Не всё ещё можно купить на Руси, Акилина Павловна.
— Вы не понимаете меня. Когда-то я вам нравилась. Теперь я у вас. Мы одни. Никто не будет знать. Что с вами?
Белый, с остолбеневшим взглядом, шатаясь, Ахматов ловил губами воздух.
— Жорж, глупый, что ты испугался?
— Прочь!
Лина отскочила.
— Постойте... сейчас... Боже, как я любил её. Что за вздор? Вот видите... Медальон с твоим портретом... Всю жизнь носил на одной цепочке с крестом.
Стекло захрустело под каблуками.
— Ваше дело прекращается. Можете спать спокойно.
Ахматов слышал, как Авдотья заперла. Скоро из кухни опять послышалось:
За калачиком,
За горяченьким.
Лину поджидал на улице Жорж.
— Ну и что?
— Всё благополучно.
— Молодец, Линка. Сколько он взял?
— Всё, что ты дал.
— Да? А почему ты такая красная?
— Пожалуйста, без глупых подозрений. Мне было тяжело. Как он опустился!
— Ну да. Только, пожалуйста, не забудь перед сном взять ванну. От тебя пахнет жандармом.
***
— Вы просто сказки говорите, Тилли.
— Побей меня Бог, господин поручик. И стану я врать? Зачем?
— Но ведь, если всё это правда, для розыска не будет никаких препятствий.
— Ай, ай, ай! Такое будет, что революционер бомбу начинивает, а вы его раз-два и готово. Чтоб я так счастлив был!
— Хорошо, я сейчас к вам съезжу. Только почему вы выбрали меня?
— Ну, господин поручик, и что говорить? Разве же я не вижу? Для вас идея прежде всего. Я также служу за царя и отечество. Фа! Наш полковник уже человек старого поколения. Ротмистр Белинский получают назначение в Малоконск, им не до того. А больше, кто мне поверит?
— Хорошо. Ну, а что наши шулера?
— Не стоит разговору, господин поручик. Доктор Розенталь с супругой собираются в Италию. Зарницын женится на Мущинкиной и тоже едет.
— Куда?
— В Малоконск, господин поручик.
— Все в Малоконск. Я знаю этот город. Вот ротмистру и сотрудники готовы.
— Совершенная правда, господин поручик. И Зеленецкий туда же. Получает место в управе. Час добрый.
Ахматов и Тилли проехали в Замоскворечье.
— Пожалуйста, господин поручик.
Тилли усадил Георгия на мягкое кресло. В стене вращается стеклянная круглая коробка с медным колесом и зубчатой стрелкой. Вот уж на голове у Ахматова хрустальный шар с проводами. Колесо вдруг зашумело.
Что это, Наполеон? В сером сюртуке, в треугольной шляпе, хохочет как полоумный. От смеха сюртук свалился и шляпа съехала. Да это Тилли, бородатый, в тёмных очках. Вот он снимает очки, осторожно отклеивает бороду.
Ахматов лежал в кресле, не дыша. Плавно вышла из дверей высокая женщина.
— Соломон, не убивай его.
— Роза!
— Оставь его, Соломон. Ну, чем он опасен?
— Роза, ты дура. Такие люди всего опасней. Пока они есть, революции в России не будет. Идейный жандарм, чтоб я так жил! Но я убивать не стану. Господин поручик сами проснутся у себя в гробу.
На третий день Ахматова похоронили. Перед гробом выступал взвод жандармов с музыкой. Венок от сослуживцев нёс агент Тилли.
Газетчики кричали:
— Последние телеграммы из Киева! Покушение на жизнь премьер-министра Столыпина!
***
Старший адъютант жандармского управления ротмистр Белинский потянулся на кресле под царским портретом, зевнул и раскрыл жалованный портсигар.
— Покурим, Георгий Николаич. И куда это наш полковник провалился?
Младший адъютант поручик Ахматов хлебнул остывшего чаю.
— Я не курю.
— Ах, да, ведь вы у нас рыцарь без страха и упрёка. Не пьёт, не курит, в карты не играет. Неужели вы и в полку себя так вели?
— Нет, в полку и кутить приходилось. Ну, а теперь... Звание жандармского офицера обязывает к иному.
— К чему же?
— Будто не знаете.
— Не знаю. Впрочем, виноват. Знаю, что нам не подают руки, и в общество не пускают. Вот вам и жандармская честь.
— А долг присяги?
— Ах, оставьте. Долг, присяга, царь, Бог, ну кто этому верит? Служил потому, что выгодно. Чудак. Общество вырастает из узких понятий. Когда-то и я перед причастием ничего не ел, согрешить боялся. А теперь с утра закушу, сперва колбаской, а потом Телом Христовым. И ничего. Предрассудки.
— Так вы бы лучше совсем не причащались.
— Нельзя: начальство требует. А зачем бы? Ведь ему тоже всё равно. Знаете, когда я вышел в корнеты, у нас в деревне поп был атеист. Так он меня даже в алтарь водил. Посидели мы там, выпили, покурили: у церковного вина особый букет.
За дверью кашлянул вахмистр.
— Ты что, Писарев?
— Тилли пришёл, ваше благородие.
Звякая шпорами, Ахматов вышел в приёмную. Ему поклонился бородач в тёмных очках.
— Здравствуйте, Тилли. Что нового?
— Ничего особенного, господин поручик.
— За Сандвич следили?
— Следили, не дай Бог. Всё верно. Фамилия ей Мущинкина, из мещанок. Была учительницей, а теперь пишет себе в журналах.
— Сколько она получает у нас?
— Семьдесят пять, господин поручик. Полковник приказали агентурные выдавать особо.
— Хорошо. На разведках кто был вчера?
— Всё те же. Убей меня Бог, господин поручик: с Зеленецким одна беда.
— Пьёт?
— И таки пьёт, но это бы ничего. Ложные сведения даёт. Вдруг доносит, будто доктор Розенталь фальшивые деньги делает. Такой шарлатан, лобус, хе, хе.
— Фальшивые деньги вздор, но за Розенталем следует установить наблюдение. У него бывают подозрительные лица.
— Слушаю, господин поручик. Сам буду следить.
— Можете идти. Писарев, кто там ещё?
— Жар-птица, ваше благородие.
— Сюда.
Писарев скрылся. За портьерой шорох. Оглядываясь, шагнул в приёмную мокрый Кадыков, за ним вся в чёрном, под густой вуалью Сандвич.
***
Обыск у Розенталя производил Белинский. К удивлению опытного ротмистра, он не открыл ни брошюр, ни шрифта; во всём доме не нашлось даже колоды карт.
Нахмуренный, дымя сигаретой, ротмистр перелистывал бумаги за своим столом. Вот он прикусил жёлтый ус и поглядел исподлобья на прилежно писавшего Ахматова.
— Как вы думаете, кто бы мог предупредить их?
Ахматов положил перо и пожал плечами.
— Ну, хорошо: литературу они успели сбыть, но карты, рулетка? Стало быть, ожидали обыска.
Писарев, осторожно войдя, подал Ахматову карточку: «Помощник присяжного поверенного Вадим Павлович Зарницын».
Ротмистр оживился.
— Только, ради Бога, не промахнитесь, голубчик. Будьте начеку.
— Постараюсь.
Вадим бегло взглянул на пришедшего в приёмную Георгия. Указав ему стул, Ахматов присел на кресло.
— Я к вашим услугам.
Зарницын поправил галстук.
— Я пришёл... вы понимаете... этот обыск... странно... Что, собственно, мне инкриминируют?
— Против вас построено два обвинения. Во-первых, вы в квартире вашего зятя врача Розенталя ведёте недозволенную игру и не так давно обыграли купеческого сына Кадыкова на очень крупную сумму. Второе обвинение касается вас как политического агитатора.
Вадим побледнел. — Не будете ли вы добры сказать, что мне угрожает?
— Если обвинения подтвердятся, вас в лучшем случае ждёт высылка из Москвы и запрещение практики.
Вадим полез в карман. — Вот вексель Кадыкова.
Он разорвал бумагу.
— Могу ли я теперь считать дело моё конченым?
— Ни в коем случае.
Зарницын подумал секунду, поколебался и вдруг швырнул Ахматову на колени пачку ассигнаций. Оба смотрели в глаза друг другу.
— Мне стыдно за вас. Прощайте, — Ахматов встал.
— Георгий, я умоляю... Вспомни нашу дружбу.
Губы Вадима тряслись.
— Георгий, ради Лины... Ведь ты любил её.
Ахматов отвернулся. Вадим сложил умоляюще руки.
— Прекрати дело, Георгий.
Сурово взглянул Ахматов в лицо Зарницыну.
— Не могу.
Дома крепкий кофей успокоил Георгия. Он прилёг.
В кабинете тихо. Лампадка перед родовыми иконами, портреты Царской семьи, родителей, предков. На кухне Авдотья, убирая посуду, поёт:
Давай ножку подкуём,
Пойдём, ножка, на базар,
За калачиком,
За горяченьким.
Мерно постукивает будильник. Ахматову грезится: он в строю. — Справа по три! Хочет он взять лошадь в шенкеля, но шпоры странно звонят, как колокольчик в прихожей. Вот опять. Ахматов очнулся.
— Нельзя, барышня, не приказано пущать.
— Я же вам говорю, Георгий Николаевич меня знает.
— Не приказали они.
Кровь заколотила в виски Ахматову.
— Впусти, Авдотья!
Лина, изящная, тонкая, в чёрном парижском костюме, остановилась в дверях.
— Вы меня не узнали, Жорж? Здравствуйте.
— Здравствуйте, Акилина Павловна.
— К чему эти официальности, Жорж?
— Акилина Павловна, у вас другой Жорж, его вы и зовите этим именем. Что вам угодно?
— Жорж, пощадите нашу семью. Я знаю, вам нравится преследовать безправных, но в память детских дней не губите моего мужа и брата.
— Акилина Павловна, но если они невиновны, вам нечего бояться.
— Ах, Боже мой, ну как вы не поймёте? Газеты, суд... весь этот кошмар...
Лина зорко следила за Георгием. Он помолчал.
— Нет, Акилина Павловна. Я присягал служить честно.
Она поднесла платок к глазам.
— Георгий Николаич... Жорж... милый... я на всё готова. Требуйте.
— Ваш брат уже предлагал мне взятку. Не всё ещё можно купить на Руси, Акилина Павловна.
— Вы не понимаете меня. Когда-то я вам нравилась. Теперь я у вас. Мы одни. Никто не будет знать. Что с вами?
Белый, с остолбеневшим взглядом, шатаясь, Ахматов ловил губами воздух.
— Жорж, глупый, что ты испугался?
— Прочь!
Лина отскочила.
— Постойте... сейчас... Боже, как я любил её. Что за вздор? Вот видите... Медальон с твоим портретом... Всю жизнь носил на одной цепочке с крестом.
Стекло захрустело под каблуками.
— Ваше дело прекращается. Можете спать спокойно.
Ахматов слышал, как Авдотья заперла. Скоро из кухни опять послышалось:
За калачиком,
За горяченьким.
Лину поджидал на улице Жорж.
— Ну и что?
— Всё благополучно.
— Молодец, Линка. Сколько он взял?
— Всё, что ты дал.
— Да? А почему ты такая красная?
— Пожалуйста, без глупых подозрений. Мне было тяжело. Как он опустился!
— Ну да. Только, пожалуйста, не забудь перед сном взять ванну. От тебя пахнет жандармом.
***
— Вы просто сказки говорите, Тилли.
— Побей меня Бог, господин поручик. И стану я врать? Зачем?
— Но ведь, если всё это правда, для розыска не будет никаких препятствий.
— Ай, ай, ай! Такое будет, что революционер бомбу начинивает, а вы его раз-два и готово. Чтоб я так счастлив был!
— Хорошо, я сейчас к вам съезжу. Только почему вы выбрали меня?
— Ну, господин поручик, и что говорить? Разве же я не вижу? Для вас идея прежде всего. Я также служу за царя и отечество. Фа! Наш полковник уже человек старого поколения. Ротмистр Белинский получают назначение в Малоконск, им не до того. А больше, кто мне поверит?
— Хорошо. Ну, а что наши шулера?
— Не стоит разговору, господин поручик. Доктор Розенталь с супругой собираются в Италию. Зарницын женится на Мущинкиной и тоже едет.
— Куда?
— В Малоконск, господин поручик.
— Все в Малоконск. Я знаю этот город. Вот ротмистру и сотрудники готовы.
— Совершенная правда, господин поручик. И Зеленецкий туда же. Получает место в управе. Час добрый.
Ахматов и Тилли проехали в Замоскворечье.
— Пожалуйста, господин поручик.
Тилли усадил Георгия на мягкое кресло. В стене вращается стеклянная круглая коробка с медным колесом и зубчатой стрелкой. Вот уж на голове у Ахматова хрустальный шар с проводами. Колесо вдруг зашумело.
Что это, Наполеон? В сером сюртуке, в треугольной шляпе, хохочет как полоумный. От смеха сюртук свалился и шляпа съехала. Да это Тилли, бородатый, в тёмных очках. Вот он снимает очки, осторожно отклеивает бороду.
Ахматов лежал в кресле, не дыша. Плавно вышла из дверей высокая женщина.
— Соломон, не убивай его.
— Роза!
— Оставь его, Соломон. Ну, чем он опасен?
— Роза, ты дура. Такие люди всего опасней. Пока они есть, революции в России не будет. Идейный жандарм, чтоб я так жил! Но я убивать не стану. Господин поручик сами проснутся у себя в гробу.
На третий день Ахматова похоронили. Перед гробом выступал взвод жандармов с музыкой. Венок от сослуживцев нёс агент Тилли.
Газетчики кричали:
— Последние телеграммы из Киева! Покушение на жизнь премьер-министра Столыпина!