Б.А. Садовской. АЛЕКСАНДР ТРЕТИЙ

Глава двенадцатая
БИРЮЗА

Не властью внешнею, а правдою самой
Князь века осужден и все его дела.
Соловьев
 
Накануне Нового года князь Долгоруков отправил Государю обычное поздравление.
Между делом стряпает князь на домашней плите каши, подливки, пирожные; вместо парика поварской колпак; морщины раскисли; поблекла краска на щеках и на усах.
Перед князем маститый обер-полицмейстер Огарев.
— Честь имею доложить, ваше сиятельство: в Москве все благополучно.
Князь не слышит: пробует соус.
Все благополучно и в чужих краях.
Молодой император Вильгельм рассердился на князя Бисмарка.
—  Я так хочу!
Огорченный канцлер жалуется старому сподвижнику графу Мольтке: желают моей отставки... Мольтке с укором качает трясущейся головой.
Граф Парижский ныне на обеде у королевы Виктории; принцем Уэльским подписан у Ротшильда новый вексель.
А Жорж Буланже в голубых очках, с саквояжем, бежит из Парижа.
В охотничьем замке близ Вены эрцгерцог Рудольф и Мария Вечера пьют портвейн; красавица смеется; ручной ворон у эрцгерцога на плече.
Над Петербургом дымится оттепель.
В тот день Государя осматривал Боткин.
— «Необходимо лечиться, Ваше Величество: вам при крушении повредило почки».
Государь рассеянно слушает, молча курит.
— «Я не умру, я еще нужен России».
В мраморном дворце у поэта К. Р. литературное утро. Августейший хозяин, изящно грассируя, читает поэму. Майков и Полонский приятно улыбаются; в группе гвардейцев и дам представительный Случевский, застенчивый Страхов, слоноподобный Апухтин. За роялем встряхивает гривой Рубинштейн.
Гончаров на завтраке у барона Гинцбурга, председателя еврейской общины. Барон любезно предлагает гостю вина. — «Скажите, почему ваши романы все на "о": "Обыкновенная история", "Обрыв", "Обломов"?»
А уж на Невском начали вспыхивать фонари. Шуршащий скрип полозьев, кучерские окрики. Шинели, цилиндры, муфты, дамские шляпки. Вот критик Буренин с кульком закусок. Мелькнула колоссальная фигура градоначальника Грессера; прошел взвод дворцовых гренадер.
Победоносцев занят годовым отчетом Синода. Положил перо, хлебнул чаю, протер очки. —  «Да, наши корявые попики не прочь полиберальничать».
У изможденного полумертвого Салтыкова служит молебен отец Иоанн Кронштадтский. Испуганно пучит Салтыков огромные дикие глаза: пытается уловить растленным рассудком глаголы жизни вечной. «Мир всем». Нет мира злобному сердцу.
Субботний благовест плывет над Москвой.
Фет при свечах в кабинете раскладывает пасьянс; с улыбкой мечтает, глядя на стенной портрет К. Р., о вожделенном камергерстве, о золотом ключе на расшитых фалдах.
Толстой тачает сапоги для Фета ко дню юбилея; с ремешком на лбу соображает, загоняя в каблук гвозди, девственник ли сын его Лев.
В подвальной комнатке за скромным самоваром Федоров беседует с друзьями. 
— «Заповеди все, до одной, нарушены. Бога давно нет; кумиров сколько угодно; имя Божие и память субботнего дня — пустые звуки; родителей и царя не чтут; прелюбодеяния, убийства, кражи, клевета — обычное дело. Образ Божий искажен. Женщины становятся похожи на мужчин, мужчины на женщин».
Чехов в турецком халате уселся писать Суворину. За двойною рамой дальний звон колоколов.
— «Вот все, что у меня осталось от православия».
Русь, куда ж несешься ты? дай ответ.
Над необъятной снежной равниной бежит луна. Ухают сычи, воют волки; дремучие дебри спят.
В усадьбах умирают один за другим старики-помещики. Кончился Жуков табак, оранжереи, борзые. И все нахальнее дым закоптелых фабричных труб. Яростно кричат и корчатся в люльках сыны погибели; зреют в утробах зародыши многообразного хама.
По всей России беззаботно встречают Новый год. И белые ангелы поют ей по-прежнему: слава в вышних. Но уже иные сердца внимают им.
Да будет воля Твоя.

1930