В ЛОМБАРДЕ
ЮЛИЯ СТАРЦЕВА
В ЛОМБАРДЕ
РАССКАЗ
В ЛОМБАРДЕ
РАССКАЗ
Летний день на Васильевском сошёл с веницейского акварельного пейзажика: лазурь и камень. Моторы, конечно, скверность – лучше бы экипажи… В паломничество, однако, принято ходить пешком. Бедные ноги, плоскостопые ласты, – знак водной природы, метка ундины, – резало русалочьей болью. С утра плелась на Смоленское кладбище, к часовне Блаженной Ксении, затем, от последнего приюта бездомной странницы, по линиям и проспекту брела обратно, назад к строгой твердыне церкви Андрея Первозванного. Там назначено свидание с незнакомцем.
В то тягостное лето всё подумывала заложить в ломбарде мачехин подарок. Мой стакан был полуполон, а не полупуст: лишилась службы, но у меня осталась вторая; жених мой женился на другой, но у него был давнишний соперник. А тут ещё шашни: у предков были маскарады, а у нас – интернет. Но всё равно мнилось, будто мне вредит александрит – тот, что горит вкованный в перстне моём. У самоцветов есть своя тайная, особенная, неспешная жизнь и свои симпатии и антипатии, уверяли алхимики.
Зловещий камень – александрит (недаром назван во имя убиенного благодарным народом Царя-Освободителя). Мрачнее его разве что радужный опал, ибо, как писал Густав Майринк, «на всякого, кто их носит, они навлекают несчастье, ибо предназначены для одной цели – служить жертвенными дарами богине Дурге, истребительнице всякой органической жизни». Впрочем, это поверье относится ко всем меняющим цвет камням.
Сколько печальных историй я слышала об александрите! А вот моя история.
Ночью оно дремлет в бархатном гробике футляра: избыточно-массивное, неженственное кольцо красного золота с шестью лиловато-розовыми глазами натуральных уральских александритов. Утром они глянут слабой зеленью, шесть недобрых глаз.
Кольцо мне подарила мачеха в честь блестящего окончания универа, в обмен на «красный диплом». Своё отдала – с умыслом, как теперь понимаю: от себя отвести беду. (Много лет спустя: «А где у тебя кольцо с александритом? Носишь? Не продала?». Мачеха – сказочная женщина... Из сказок про Золушку, Белоснежку.)
Знакомая старушка всполошилась: «Вы от него избавьтесь, это – александрит! У меня было кольцо с ним, приносило сплошные несчастья!» Вчерашней студентке – всё трын-трава: а мне нравится, такой шик!
Через два месяца умер мой юный муж – от бурно развившегося лейкоза. В двадцать пять лет.
Пока носила это кольцо – жизнь штормила чередой немыслимых происшествий. Сняла – жизнь потекла лесным ручейком, потихоньку...
Любопытно: из всех ломбардов оно ко мне возвращалось. А уж сколько раз я пыталась от него избавиться!
Побродила вокруг Андреевской церкви. Право, в Москве веселее жилось. Корабельщик научился недоброму от Брюса-колдуна и выкатил растреклятый парадиз хрустальным шаром: ночью он светится, утром туманится, и в нем дышат мнимости. Но я уже успела привыкнуть к Городу, как привыкаешь к повторяющемуся сновидению.
А какие здесь странные приходят сны: пять раз являлся Александр Блок, genius loci, говорил мне невнятные речи, объяснял мне все тайны с людьми, а однажды – Марина Цветаева.
Живая, лет тридцати пяти, как на лучшей своей фотографии, золотисто-русая, тихая, домашняя. Я спрашивала её о детях, и она без высокопарностей сказала так грустно: «Рыжий мальчик умер». В её доме на полу ползали возгрявые младенцы, трое, две девочки и мальчик, вокруг раскардаш, грязно, пыльно, паутина, нищета. «Детей нельзя иметь, нам детей никак нельзя иметь», убеждала она.
Она снилась настойчиво и грустно, и я тогда проснулась с тяжёлой думой.
Марина, змеиная царевна, своих чад пожравшая.
Но сон был давнишний, прошлого тысячелетия, и непонятно, как его толковать. А нынче, пока добиралась на Васильевский, отчего-то вспоминала, как Цветаева в эмиграции выклянчивала у знакомой серебряное кольцо с нефритовой лягушкой. Писала ей страстные льстивые письма. И выцыганила всё-таки…
Ариадна Берг – так звали владелицу «кольца, наконец, попавшего на нужную руку».
«Дело в том, что мне безумно — как редко что хотелось на свете — хочется того китайского кольца — лягушачьего — Вашего — бессмысленно и непреложно лежащего на лакированном столике…
Я бы взамен дала Вам большое, в два ряда, ожерелье из темно-голубого, даже синего, ляписа, состоящее из ряда овальных медальонов, соединенных ляписовыми бусами. Сейчас посчитала, медальонов – семь, в середине самый большой (ложащийся под шейную ямку), потом – параллельно – и постепенно – меньшие… Вещь массивная, прохладная, старинная – и редкостной красоты: настолько редкостной, что я ее за десять лет Парижа надела (на один из своих вечеров) – один раз: ибо – овал требует овала, а у меня лицо скорее круглое, даже когда я очень худею. Такая явная синева требует синих или хотя бы серых глаз, а у меня зелёные, а иногда и жёлтые, такая близость к лицу (первый ряд почти подходит под горло) невольно требует красоты, а ее у меня – нет…
Вам эта вещь предначертана. Она настолько же Ваша, Вы, как то кольцо – моё и я.
А я бы Ваше кольцо — никогда бы не снимала.
(Оно — перстень)».
«…У нас с кольцами в семье — роман: моя мать, шестнадцати лет от роду, проезжая на пароходе по месту гибели Людовика Баварского и явственно услышав подводную музыку (все завтракали в каюте, она была одна на палубе, и музыка была для нее) бросила ему, т. е. в воду, свое первое, обожаемым и обожающим отцом подаренное, кольцо.
Ваше, — такое же: мужское, простое, тяжелое, не objet de luxe, a — de necessite, и даже — de peine, — еще страстнее хочу его — если оно только живо… (Не предмет роскоши, а необходимости, и даже страдания (фр.))».
«… Эта Ваша лягушка охраняла меня целое лето, со мной шла в море, со мной писала повесть о Сонечке, со мной горела (горели ланды, мы были в кольце огня), и всё это были — Вы».
До назначенного свидания – полчаса, не заглянуть ли в ломбард?
Лесенка вверх – и нежилая конурка, антикварная лавчонка в бывшем подсобном помещении. «Скупаем золото, картины, фарфор, столовое серебро». В витринах за стеклом стандартный набор петербуржского роскошества, недограбленного в революцию, не променянного в блокаду на лишний день жизни.
Перламутровые раковины чашек Императорского фарфорового завода. Уцелевшие прихотью судеб миленькие дружочки ластились к томным пастушкам среди роз и овечек. Человек, право же, вещь более хрупкая, нежели фарфоровая чашка.
Запечатленные ангелы в литых посеребренных окладах-виноградах – вероятно, подделка, Мстёра, трещинки-морщинки на благостных ликах отдают ложной древностью.
Миниатюрный двойник Исаакия на змеиных разводах малахитовой площади, святыня лилипутских богомольцев – чернильный прибор, крышка золоченая.
Колокольчик валдайский с мужской кулак, малиновый звон, серебро высшей пробы, узорный бок смят.
И часы, часы всех видов, от мрачного орехового шкафа с курантами до ажурной серебряной канители дамского кулона, часы сумасшедшие, как Батюшков.
И особая витрина в огнях – ювелирка антикварная.
Диалог с тучной древней хозяйкой в оконце.
Голубые, честнейшие – не замути водица – шары навыкате.
– Так дёшево за грамм золота?
– Но мы же числим золото как лом. За бриллианты, – лягушачьи растянула безгубый рот в улыбке, – даём тысячу за карат.
– Да, бриллианты… А за александриты натуральные?..
В закутке, под гортанную перебранку, свист и визг, мрачные азиаты точили старинное холодное оружие. Ножи точат булатные, хотят меня зарезати. Опасливо метнув взглядом на страшное, вернулась к ювелирной витрине.
…В этаких местах, в этаких городах, умерла царевна, а у ней на руке было золотое колечко…
Серебряное! С квакушкой-жадиной из зеленейшего, как цветаевские глазищи, жада.
Нефрит – камень одиноких страдальцев. «Русский жад», дважды ценнее серебра.
Зелёненькая лягва, зеленее капустного кочна, – помнишь, помнишь? Полкочна сжевал твой детёнок, отвязавшийся козлёнок, в темноте, в холоде, в собственном дерьме… Ты же спой другому безумцу – Белому – про козу и капусту французскую песенку, убаюкай гоголька колыбельной: свою ляльку не баюкала, за всю её коротенькую жизнь на колени брала всего-то десять раз…
По поверьям, в лягушке скрыта душа умершего младенца.
Зелёное наискось на светлом. Помстилось: если смотреть на эту лягву, эту лярву неотрывно, я всё пойму про свою странную жизнь, начало сомкнётся с концом с непреложностью серебряного круга, знание просияет – и умертвит меня.
Не спрашивай о цене, не спрашивай, не смотри, отворотись…
Прочь отсюда! Бежала, боясь примерить её кольцо, ведь страшно же, страшно: вдруг придётся мне впору.
А как же свидание? На часы поглядывал, по сторонам позыркивал очень высокий, стройный, приятный молодой человек. Приятный?
Новый знакомец широко ощерился, и, едва не сомлев от дурноты, я приметила в доверчивом оскале знак зверя: верхние зубы росли в два ряда.
– Простите ради Бога: обстоятельства… должна бежать… Позвоню, напишу, объясню…
И по лазурному небу тянулись легчайшие перистые облака: видно, там, наверху, у ангелов началась линька.
30 августа 2016 г.
Санкт-Петербург