Там шепчутся белые ночи мои
— Вы знакомы с Анной Ахматовой? — спросил Майкель нашего нового друга.— Нет! Ну, пойдёмте к ней, она нас ждёт к вечернему чаю, мы вас представим.
Мы пошли вдоль решётки Фонтанки, направляясь к Аничкову мосту с юношами и конями. Это было условное место для встреч юношей и мужчин, приверженных «голубой лунной» любви.
Теперь, в 1920 году, это — пустыня. Мне кажется, что по этим плитам, примыкающим к решётке, мы шли только втроём... Длинная решётка с овалами до самых чугунных коней.
А когда-то это место было довольно оживлённо. Сумерки. Фонари освещают только ту сторону, где стоят дома, здесь же всегда несколько призрачно и неясно!
Мечтательные гимназисты, хорошенькие солдатики, мечтающие отвести душу от этой дикой казармы с грубыми, дерзкими людьми, которые готовы изругать, затоптать человека, если ты чуть-чуть нежнее и поэтичнее, чем эта деревенщина!
Ласковые студенты-первокурсники, только что вылетевшие из материнского гнезда и жаждущие настоящей, истинной дружбы!
Лицеисты, правоведы и даже лакеи, которые расстались со своим барином!
Особый мир!.. На этих плитах можно смело подходить друг к другу и заводить знакомство, дружбу... любовь!
Тут проходил скромнейший и застенчивейший Пётр Ильич Чайковский. Какая-то странная, как бы спотыкающаяся походка... Неуверенные шаги... Что это? От робости?.. От предчувствия чего-то злого и неизбежного, как рок?..
Жестковатые, с сединкой волосы-гвоздики на усах и бородке и такие розовые, разбухшие и слюнявые губы. Вы их стесняетесь, да? […]
Вот Дягилев. Походка авантюриста, самоуверенная и нагловатая, игрока «по крупной»! Голова несколько держится вверх, есть что-то беззастенчивое во всей осанке!.. Женщины?.. Ох, они так залезут к тебе в душу, в жизнь... Нет, нет!
Аккуратненький, чистюлька, с осторожно-крадущейся походкой, Константин Сомов! Он как-то всё оглядывается, чего-то боится... Можно ведь наскочить и на скандал... Однако только здесь можно познакомиться с гимназистом или кадетиком лет пятнадцати и научить его не быть в одиночестве, когда мечтаешь!.. [...]
…Мы перешли на ту сторону и вошли в обширнейший двор Шереметьевского дворца! Это один из самых ранних дворцов Санкт-Петербурга!
Какая тишина!.. Тихий ласковый вечер...
Мы идём налево в подворотню и там, в одиноко стоящем флигельке заднего двора,— обиталище Анны Андреевны! Он окружён старыми липами — ровесницами своих сестёр из Летнего сада!
По дороге я говорю Владимиру Алексеевичу:
— Вы, кажется, не в её стиле. Она любит каких-то слезливо-слюнтяйных мужчин, судя по тем, кого я знаю!.. А впрочем... Кто знает?.. У неё есть и капризы, отклонения от нормы. Знаменитая поэтесса имеет некий тайный альбом — её дон-жуанский список. Кто-то из осведомлённых лиц сказал мне, что на август 20-го года последний номер стоит — 273...
Майкель хихикнул своим ироническим и лукавым смешком.
Вялый вечер, хотя комната красиво освещена через листья лип угасающим днём!
Анна Андреевна разливала чай, как Жанна д’Арк, стоящая на костре.
— Прочтите что-нибудь из ваших последних стихов.
— Не хочется как-то, Михаил Алексеевич!
Над диваном висит большой холст Судейкина — «Прогулка на мельницу». Я помню, как он писал его!
— Ольга Афанасьевна ещё не скоро вернётся от своих родных?
— Нет, скоро приедет, она не может жить без Петербурга! Жду на следующей неделе!
Скоро мы распрощались.
— Что это она на себя напустила,— сказал Михаил Алексеевич.— Какая-то царевна Несмеяна.
Я сказал, что она скорее напоминала кота, который съел всю сметану и заставил семью есть блины без приправ.
— Кто у неё теперь последний любовник? — спросил Майкель.
— Не знаю,— сказал я и добавил: — Они ненавидят друг друга — две великие женщины современности: Мария Фёдоровна Андреева и Анна Ахматова! Обе до «сметанки» не дуры!
Владимир Милашевский, «Нелли»
Мы пошли вдоль решётки Фонтанки, направляясь к Аничкову мосту с юношами и конями. Это было условное место для встреч юношей и мужчин, приверженных «голубой лунной» любви.
Теперь, в 1920 году, это — пустыня. Мне кажется, что по этим плитам, примыкающим к решётке, мы шли только втроём... Длинная решётка с овалами до самых чугунных коней.
А когда-то это место было довольно оживлённо. Сумерки. Фонари освещают только ту сторону, где стоят дома, здесь же всегда несколько призрачно и неясно!
Мечтательные гимназисты, хорошенькие солдатики, мечтающие отвести душу от этой дикой казармы с грубыми, дерзкими людьми, которые готовы изругать, затоптать человека, если ты чуть-чуть нежнее и поэтичнее, чем эта деревенщина!
Ласковые студенты-первокурсники, только что вылетевшие из материнского гнезда и жаждущие настоящей, истинной дружбы!
Лицеисты, правоведы и даже лакеи, которые расстались со своим барином!
Особый мир!.. На этих плитах можно смело подходить друг к другу и заводить знакомство, дружбу... любовь!
Тут проходил скромнейший и застенчивейший Пётр Ильич Чайковский. Какая-то странная, как бы спотыкающаяся походка... Неуверенные шаги... Что это? От робости?.. От предчувствия чего-то злого и неизбежного, как рок?..
Жестковатые, с сединкой волосы-гвоздики на усах и бородке и такие розовые, разбухшие и слюнявые губы. Вы их стесняетесь, да? […]
Вот Дягилев. Походка авантюриста, самоуверенная и нагловатая, игрока «по крупной»! Голова несколько держится вверх, есть что-то беззастенчивое во всей осанке!.. Женщины?.. Ох, они так залезут к тебе в душу, в жизнь... Нет, нет!
Аккуратненький, чистюлька, с осторожно-крадущейся походкой, Константин Сомов! Он как-то всё оглядывается, чего-то боится... Можно ведь наскочить и на скандал... Однако только здесь можно познакомиться с гимназистом или кадетиком лет пятнадцати и научить его не быть в одиночестве, когда мечтаешь!.. [...]
…Мы перешли на ту сторону и вошли в обширнейший двор Шереметьевского дворца! Это один из самых ранних дворцов Санкт-Петербурга!
Какая тишина!.. Тихий ласковый вечер...
Мы идём налево в подворотню и там, в одиноко стоящем флигельке заднего двора,— обиталище Анны Андреевны! Он окружён старыми липами — ровесницами своих сестёр из Летнего сада!
По дороге я говорю Владимиру Алексеевичу:
— Вы, кажется, не в её стиле. Она любит каких-то слезливо-слюнтяйных мужчин, судя по тем, кого я знаю!.. А впрочем... Кто знает?.. У неё есть и капризы, отклонения от нормы. Знаменитая поэтесса имеет некий тайный альбом — её дон-жуанский список. Кто-то из осведомлённых лиц сказал мне, что на август 20-го года последний номер стоит — 273...
Майкель хихикнул своим ироническим и лукавым смешком.
Вялый вечер, хотя комната красиво освещена через листья лип угасающим днём!
Анна Андреевна разливала чай, как Жанна д’Арк, стоящая на костре.
— Прочтите что-нибудь из ваших последних стихов.
— Не хочется как-то, Михаил Алексеевич!
Над диваном висит большой холст Судейкина — «Прогулка на мельницу». Я помню, как он писал его!
— Ольга Афанасьевна ещё не скоро вернётся от своих родных?
— Нет, скоро приедет, она не может жить без Петербурга! Жду на следующей неделе!
Скоро мы распрощались.
— Что это она на себя напустила,— сказал Михаил Алексеевич.— Какая-то царевна Несмеяна.
Я сказал, что она скорее напоминала кота, который съел всю сметану и заставил семью есть блины без приправ.
— Кто у неё теперь последний любовник? — спросил Майкель.
— Не знаю,— сказал я и добавил: — Они ненавидят друг друга — две великие женщины современности: Мария Фёдоровна Андреева и Анна Ахматова! Обе до «сметанки» не дуры!
Владимир Милашевский, «Нелли»