БУЛГАКОВ В МОЕЙ ЖИЗНИ
Вчера был день памяти Михаила Афанасьевича Булгакова. В прошлом году отмечали 125-летие со дня рождения Мастера, а в этом - юбилей первой публикации романа "Мастер и Маргарита" в журнале "Москва" (кстати, был у меня этот вариант текста, с выброшенными "опасными" кусками, переплетённый в самодеятельной переплётной, - да, мы так любили книги, что давали заработать переплётчику на хлеб с маслом). В память М.А. повторяю своё эссе, опубликованное год назад на сайте "Нового мира".
Булгаков вошёл в мою жизнь вначале – кинофильмами: развесёлой комедией про «попаданца Ивана Васильевича» и трагическим «Бегом», позднее – «Собачьим сердцем», ибо из всех искусств важнейшим для масс… Но когда мне было шестнадцать, в Заполярье, в библиотеке, молодая библиотекарь-норильчанка, изучившая мой читательский формуляр и распознавшая в угрюмом сутулом подростке – своего, с улыбкой чудесного дарителя протянула мне книжку в красном переплёте. Прочти её, это «Мастер и Маргарита», сказала она, тебе понравится, только не задерживай – книга редкая, на неё очередь.
Помню ребяческое ошеломление: можно писать так! Булгаков смеётся и играет, и скорбит, и возносит дух, и говорит о Боге и о любви – но отчего же нас заставляют в школе заучивать наизусть статью «Партийная организация и партийная литература»? (Вечная моя ненависть – советской макулатуре и Лукичу Мавзолейному, который «лежит как мёртвая жаба, у которой даже после смерти осталось злобное выражение», как доносил некий бдительный литератор на автора «Роковых яиц».)
Второй книгой, прочитанной на первом курсе красноярского филфака, стал том с заглавием «М. Булгаков. Романы». Помню даже цвета обложек: та, первая, была красной, эта – коричневой, пьесы – в чёрной. «Белая Гвардия» и неоконченный «Театральный роман» показались мне чудеснее «МиМ» (всё-таки та, первая, была чтением для подростков, волшебной сказкой). Так вот какой была гражданская война без «взвейтесь да развейтесь»… так вот какими были русские люди, те, настоящие… И сам писатель оказался трофеем, доставшимся варварским ордам от Российской империи, как все лучшие литераторы и мастера культуры, как правило, «из бывших». Странный, неподражаемый, трагический шут.
Помню, поразило в его дневниковых записях «Под пятой»: среди упоминаний совдеповского ада (того-то пытали-убили, такую-то церковь разорили, чудовищное глумление над христианством в «Безбожнике) вдруг запись: «ищем с женой, где можно вечерами потанцевать фокстрот».
Кстати замечу о музыке: все три оперы, упомянутые Булгаковым в раннем и лучшем, на мой вкус, романе – по суеверному преданию, несчастливы: «Демон», «Пиковая дама» и «Фауст».
«Пианино показало уютные белые зубы и партитуру Фауста там, где черные нотные закорючки идут густым черным строем и разноцветный рыжебородый Валентин поет:
Я за сестру Тебя молю,
Сжалься, о, сжалься Ты над ней!
Ты охрани ее.
Даже Тальбергу, которому не были свойственны никакие сентиментальные чувства, запомнились в этот миг и черные аккорды, и истрепанные страницы вечного Фауста. Эх, эх... Не придется больше услышать Тальбергу каватины про Бога Всесильного, не услышать, как Елена играет Шервинскому аккомпанемент! Всё же, когда Турбиных и Тальберга не будет на свете, опять зазвучат клавиши, и выйдет к рампе разноцветный Валентин, в ложах будет пахнуть духами, и дома будут играть аккомпанемент женщины, окрашенные светом, потому что Фауст, как Саардамский Плотник, – совершенно безсмертен».
Фауст и Маргарита – это, конечно, герои позднейшего романа «Мастер и Маргарита». Но и в «Театральном романе» Максудов-Фауст под звуки оперы Гуно замышляет самоубийство, а избавлен явлением Мефистофеля-Рудольфи. Мотив же братской заботы и жертвенности необычайно значим в «Белой Гвардии», которую перечитываю во всякую зиму: «уюта нет, покоя нет», но можно присвоить булгаковское воспоминание о священном абажуре и кремовых шторах («читайте, дремлите, за вами придут…»).
От оперной классики – к пошлому шлягеру: «Маргарита, окно открыто…» – неслось тогда из каждого окна, шутовски кривлялись вполне инфернальные игрецы. Шедевр разлетелся роем расхожих цитат, подобно грибоедовской комедии или продукции пары одесских остроумцев. «Осетрина второй свежести», «кот – древнее неприкосновенное животное», «рукописи не горят», «никого не трогаю, починяю примус» – etc. Посмертная слава рассыпалась черепками вместо червонцев, вспорхнула этикетками от ситро в сорном вихре «перестройки».
Логика мифа неотменима: хромой консультант заплатит хламом вместо золота, поддавшаяся ему душа недостойна Света.
«…На подушках, раскинувшись, лежал голый кудрявый мальчик, а на нем сидела верхом, нежилась ведьма с болтающимися в ушах серьгами и забавлялась тем, что наклонив семисвечие, капала мальчику стеарином на живот. Тот вскрикивал и щипал ведьму, оба хохотали, как исступленные…»
Психея, подстрекаемая насмешками сестёр, хочет увидеть неведомого супруга, и вот перед ней на ложе – голый кудрявый мальчик; масло из светильника брызжет ему на живот, Амур вскрикивает и просыпается.
В вычеркнутом из черновиков Булгаковым эпизоде от 1933 г. Психея-душа подменяется ведьмой, эротика отдаёт серой. Вероятно, он счёл символизм этой сцены неблагоприятным для любовной линии романа или изъял её по цензурным соображениям.
Затем Мастер предстал университетскими лекциями покойной Галины Максимовны Шлёнской, и тут уж загадки в его текстах разъяснили, как ту сову.
Вот, изволите ли видеть, маршрут роковых гадов на Москву, остановленный «женералем Морозом», в точности совпадает с движением наполеоновской армии. Шарик, разъясняющий сову, – тов. Сталин, который был слишком груб с доброй Надеждой Константиновной. Сталин – Воланд, он же – Николай I, высочайший цензор, он прочтёт последнюю книгу и даст не только покой, но и славу, и защиту от коллег по цеху, завистников и клеветников.
Нечаянность: новосибирский фестиваль фантастов принёс мне, студентке, ценный приз: премировали книгами, и среди них был том с заглавием «Михаил Булгаков. ПЬЕСЫ». Ещё позже, в московской литинститутской жизни мы с сокурсниками бегали на протырку в театр на Таганке, теснясь в проходах, смотрели «Мастера и Маргариту» с тамошними «звёздами»… И «нехорошая квартира» тогда ещё не была музеем (но бесенята тёмной молодёжной субкультуры там крутились нешуточные).
Многое в жизни сбывалось по Булгакову: «МАССОЛИТ», Перелыгино, Дом Грибоедова… Нравы литераторов и издателей, описанные в «Театральном романе», не особенно изменились.
Над нефтяным гламуром витает усмешка Мастера, острый блеск его монокля: «Простите, пожалуйста, к смокингу ни в каком случае нельзя надевать жёлтые ботинки».
«Они шевровые, панове», отвечает разорённый Киев. «Пэтурра», союзники-сволочи, доктор «Курицький», кiт и кот…
Вот мистическое совпадение: 13 февраля 1940 г. маг-провидец оставил навсегда правку своего последнего романа – на словах Маргариты: «Так это, стало быть, литераторы за гробом идут?» Спустя месяц, в марте, и впрямь литераторы шли – за его гробом.
Чудный гений был дан ему Богом, и от врага – тёмный дар смеха. Насмешник и печальник, вещун и кощун, женолюбивый морфинист, московский тамплиер и сын профессора Киевской духовной академии, монархист Булгаков – мой любимый писатель, от юности по сию пору.
13-14 марта 2016 г.
Булгаков вошёл в мою жизнь вначале – кинофильмами: развесёлой комедией про «попаданца Ивана Васильевича» и трагическим «Бегом», позднее – «Собачьим сердцем», ибо из всех искусств важнейшим для масс… Но когда мне было шестнадцать, в Заполярье, в библиотеке, молодая библиотекарь-норильчанка, изучившая мой читательский формуляр и распознавшая в угрюмом сутулом подростке – своего, с улыбкой чудесного дарителя протянула мне книжку в красном переплёте. Прочти её, это «Мастер и Маргарита», сказала она, тебе понравится, только не задерживай – книга редкая, на неё очередь.
Помню ребяческое ошеломление: можно писать так! Булгаков смеётся и играет, и скорбит, и возносит дух, и говорит о Боге и о любви – но отчего же нас заставляют в школе заучивать наизусть статью «Партийная организация и партийная литература»? (Вечная моя ненависть – советской макулатуре и Лукичу Мавзолейному, который «лежит как мёртвая жаба, у которой даже после смерти осталось злобное выражение», как доносил некий бдительный литератор на автора «Роковых яиц».)
Второй книгой, прочитанной на первом курсе красноярского филфака, стал том с заглавием «М. Булгаков. Романы». Помню даже цвета обложек: та, первая, была красной, эта – коричневой, пьесы – в чёрной. «Белая Гвардия» и неоконченный «Театральный роман» показались мне чудеснее «МиМ» (всё-таки та, первая, была чтением для подростков, волшебной сказкой). Так вот какой была гражданская война без «взвейтесь да развейтесь»… так вот какими были русские люди, те, настоящие… И сам писатель оказался трофеем, доставшимся варварским ордам от Российской империи, как все лучшие литераторы и мастера культуры, как правило, «из бывших». Странный, неподражаемый, трагический шут.
Помню, поразило в его дневниковых записях «Под пятой»: среди упоминаний совдеповского ада (того-то пытали-убили, такую-то церковь разорили, чудовищное глумление над христианством в «Безбожнике) вдруг запись: «ищем с женой, где можно вечерами потанцевать фокстрот».
Кстати замечу о музыке: все три оперы, упомянутые Булгаковым в раннем и лучшем, на мой вкус, романе – по суеверному преданию, несчастливы: «Демон», «Пиковая дама» и «Фауст».
«Пианино показало уютные белые зубы и партитуру Фауста там, где черные нотные закорючки идут густым черным строем и разноцветный рыжебородый Валентин поет:
Я за сестру Тебя молю,
Сжалься, о, сжалься Ты над ней!
Ты охрани ее.
Даже Тальбергу, которому не были свойственны никакие сентиментальные чувства, запомнились в этот миг и черные аккорды, и истрепанные страницы вечного Фауста. Эх, эх... Не придется больше услышать Тальбергу каватины про Бога Всесильного, не услышать, как Елена играет Шервинскому аккомпанемент! Всё же, когда Турбиных и Тальберга не будет на свете, опять зазвучат клавиши, и выйдет к рампе разноцветный Валентин, в ложах будет пахнуть духами, и дома будут играть аккомпанемент женщины, окрашенные светом, потому что Фауст, как Саардамский Плотник, – совершенно безсмертен».
Фауст и Маргарита – это, конечно, герои позднейшего романа «Мастер и Маргарита». Но и в «Театральном романе» Максудов-Фауст под звуки оперы Гуно замышляет самоубийство, а избавлен явлением Мефистофеля-Рудольфи. Мотив же братской заботы и жертвенности необычайно значим в «Белой Гвардии», которую перечитываю во всякую зиму: «уюта нет, покоя нет», но можно присвоить булгаковское воспоминание о священном абажуре и кремовых шторах («читайте, дремлите, за вами придут…»).
От оперной классики – к пошлому шлягеру: «Маргарита, окно открыто…» – неслось тогда из каждого окна, шутовски кривлялись вполне инфернальные игрецы. Шедевр разлетелся роем расхожих цитат, подобно грибоедовской комедии или продукции пары одесских остроумцев. «Осетрина второй свежести», «кот – древнее неприкосновенное животное», «рукописи не горят», «никого не трогаю, починяю примус» – etc. Посмертная слава рассыпалась черепками вместо червонцев, вспорхнула этикетками от ситро в сорном вихре «перестройки».
Логика мифа неотменима: хромой консультант заплатит хламом вместо золота, поддавшаяся ему душа недостойна Света.
«…На подушках, раскинувшись, лежал голый кудрявый мальчик, а на нем сидела верхом, нежилась ведьма с болтающимися в ушах серьгами и забавлялась тем, что наклонив семисвечие, капала мальчику стеарином на живот. Тот вскрикивал и щипал ведьму, оба хохотали, как исступленные…»
Психея, подстрекаемая насмешками сестёр, хочет увидеть неведомого супруга, и вот перед ней на ложе – голый кудрявый мальчик; масло из светильника брызжет ему на живот, Амур вскрикивает и просыпается.
В вычеркнутом из черновиков Булгаковым эпизоде от 1933 г. Психея-душа подменяется ведьмой, эротика отдаёт серой. Вероятно, он счёл символизм этой сцены неблагоприятным для любовной линии романа или изъял её по цензурным соображениям.
Затем Мастер предстал университетскими лекциями покойной Галины Максимовны Шлёнской, и тут уж загадки в его текстах разъяснили, как ту сову.
Вот, изволите ли видеть, маршрут роковых гадов на Москву, остановленный «женералем Морозом», в точности совпадает с движением наполеоновской армии. Шарик, разъясняющий сову, – тов. Сталин, который был слишком груб с доброй Надеждой Константиновной. Сталин – Воланд, он же – Николай I, высочайший цензор, он прочтёт последнюю книгу и даст не только покой, но и славу, и защиту от коллег по цеху, завистников и клеветников.
Нечаянность: новосибирский фестиваль фантастов принёс мне, студентке, ценный приз: премировали книгами, и среди них был том с заглавием «Михаил Булгаков. ПЬЕСЫ». Ещё позже, в московской литинститутской жизни мы с сокурсниками бегали на протырку в театр на Таганке, теснясь в проходах, смотрели «Мастера и Маргариту» с тамошними «звёздами»… И «нехорошая квартира» тогда ещё не была музеем (но бесенята тёмной молодёжной субкультуры там крутились нешуточные).
Многое в жизни сбывалось по Булгакову: «МАССОЛИТ», Перелыгино, Дом Грибоедова… Нравы литераторов и издателей, описанные в «Театральном романе», не особенно изменились.
Над нефтяным гламуром витает усмешка Мастера, острый блеск его монокля: «Простите, пожалуйста, к смокингу ни в каком случае нельзя надевать жёлтые ботинки».
«Они шевровые, панове», отвечает разорённый Киев. «Пэтурра», союзники-сволочи, доктор «Курицький», кiт и кот…
Вот мистическое совпадение: 13 февраля 1940 г. маг-провидец оставил навсегда правку своего последнего романа – на словах Маргариты: «Так это, стало быть, литераторы за гробом идут?» Спустя месяц, в марте, и впрямь литераторы шли – за его гробом.
Чудный гений был дан ему Богом, и от врага – тёмный дар смеха. Насмешник и печальник, вещун и кощун, женолюбивый морфинист, московский тамплиер и сын профессора Киевской духовной академии, монархист Булгаков – мой любимый писатель, от юности по сию пору.
13-14 марта 2016 г.