...Не запомню столь поздних холодов. Весеннего дуновения ни малого не примечаю, будто места времен года переменены и не надлежит уже весне быть. И лета того тепла благодатного, жизнетворного, кое помню в младенчестве и юности, уже, думается мне, не имеют. Оскудение замечаю и в твари. Где то множество лебедей белых, как снег, которых помню на здешних озерах? Их нет вовсе. Где былое обилие всякой твари, водной и земной? Пожрана человеком, истреблена, погубл ена. И былого цветения сильнейшего уже не вижу: престало. Прежде только враг ходил по земле, ”аки лев, некий, кого поглотить”. Ныне и человек, рыкая, ищет, кого или что поглотить — и уже не находит. В пустоту обращается прекрасный мир Божий. И в водах уже не замечаю той ясности и чистоты незамутненной, которая служила и человеку образом чистоты духовной. И небеса, думается, не столь уже сияют на заре утренней, и тихий свет вечерний примрачен. Умаление во всем. Поник головой и молчал долго. Брат Никифор сказал: — Рушится земля Российская. …И стал я, младо, на бугорок мой любимый — там снег оттаял: первое место на острове без снега, обратился в сторону южную, откашлялся, перекрестился, не спеша собрал весь голос свой и возгласил: — Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, приснопамятной земле Российской и сотвори ей вечную память! И трижды, отроча, пропел вечную память. Теперь у меня на сердце легкость. Похоронили. В могиле. Вечную память возгласил честно, по уставу. Нет более земли Российской. Есть область погибельная. А той — ”во блаженном успении вечный покой” и ’’вечная память”. 9-11 ноября 1922 г.