"И понял вдруг, что я в аду"
Ю.Н. СТЕФАНОВ:
При первом чтении набоковской "Лилит" меня удивило одно слово - "незабытая":
И яростным ударом чресел
Я в незабытую проник.
Почему "незабытая" — разве "лирический герой" стихотворения был с ней раньше знаком? Ведь они, вроде бы, впервые встретились после его смерти.
И стал я понемногу "вчитываться" в эту небольшую вещь, прояснять ее для себя. За границей, наверное, немало о ней понаписано и параллелей проведено, а у нас мне не доводилось читать ничего путного, разве что поэт Вознесенский высказал оригинальную мыслишку, что-де Лилит — это прообраз Лолиты, или что-то в этом роде. Так ведь сам автор в примечании к стихотворению призывал догадливого читателя воздержаться от поисков в этой абстрактной фантазии какой-либо связи с его позднейшей прозой. И все же так и тянет порассуждать на тему, которую он объявил запретной и безплодной: его запрет похож на обращенные к Адаму слова Господа в земном раю: "А от древа познания добра и зла, не ешь от него..." В общем, поделюсь-ка с другими "догадливыми читателями" кое-какими доморощенными соображениями и скороспелыми выводами.
Ну, во-первых, понятно, что "исток" стихотворения, "исток" в буквальном почти смысле — это банальнейшая ночная поллюция; в Ветхом Завете, кстати сказать, мужчина, с которым приключилась эта оказия, считался "нечистым" и должен был "выйти вон из стана и не входить в стан" (Второзаконие, 23, 10). Второй "исток", куда более важный, трагический — это гибель В.Д. Набокова, отца поэта, с которым он себя в стихотворении явным образом отождествляет, примеривая на собственную жизнь его смерть. Третий исток, уже без кавычек, это трактат великого каббалиста Исаака Луриа" "О круговращении душ". Там, в гл. XXX, говорится о том, что когда Адам "вкусил от древа познания, и добро смешалось со злом, и слюна Змея растеклась по миру, он начал грешить, испуская свое семя впустую. А из семени, пролитого впустую, Лилит и Нахема творят тела демонов, духов и лемуров". И еще там сказано, что "Лилит совокупилась с Первоадамом в ту пору, когда он еще не получил душу живую".
Когда мне вспомнилось это место из "Круговращения душ", я понял, почему набоковская Лилит — "незабытая". Лирический герой... да нет, сам Набоков сперва отождествил себя с мертвым отцом, а вслед затем, мысленно двигаясь вглубь времен, — с п р а о т ц е м, то есть с Адамом. Недаром в стихотворении сказано, что взор Лилит испепелил на нем (Набокове) одежды, он стал наг, как и подобает Адаму. Наг — и безрассуден ("он еще не получил душу живую"). Наг — и одинок, как только может быть одинок мертвец, оказавшийся в двусмысленном, зыбком, неведомом пространстве инобытия, то ли в раю, то ли в аду, в той области, которую "Тибетская книга мертвых" называет Бардо — духовным перешейком между смертью и новым рождением. Нет рядом ни Вергилия, ни Беатриче. Немудрено поэтому, что соитие с первой попавшейся девочкой представляется ему чем-то вроде спасения: "Впусти, впусти же, иначе я с ума сойду..."). И он с ней соединяется — пытается соединиться.
С кем? Кто эта "девочка нагая с речною лилией в кудрях"? Здесь опять не минуешь перечислений. Во-первых, она — русалка, то есть утопленница, то есть мертвица. Не случайно автор в самом начале стихотворения делает явную отсылку к пушкинской Русалке ("дочка мельника меньшая"), а, может быть, и к русалкам Гоголя со всеми их соблазнительными прелестями ("и обольстителен, и весел был запрокинувшийся лик"...). Русалка — владычица водной стихии, самое внятное олицетворение женского начала и человеческого и вселенского. И еще тут невольно приходят на ум розановские "бородатые Венеры" ("с бородкой мокрой между ног"). Но в то же время Лилит — это и воплощение стихии огня — ее взгляд испепеляет. И — что немаловажно — в ее царстве сквозит третий космический элемент — воздух, но воздух горячий ("Яворы и ставни горячий теребил Эол..."). Словом, налицо три стихии (вода, огонь, воздух), но нет з е м л и, и это понятно: земля — стихия Евы.
Далее: Лилит — это змея (или сам Змей-искуситель), и в змею (Змея) она на миг превращает мертвого своего избранника ("Змея в змее, сосуд в сосуде..."). Можно сказать, что здесь временные рамки стихотворения раздвигаются до такой степени, что заключенная в них картина вполне может быть соотнесена с эпохой сотворения мира, когда, по словам Блаватской, "Огненный Змий выдыхал огонь и свет на предвечные Воды".
Но все это — дурной сон, морок, смерть в смерти, брак мертвеца с мертвицей и демоницей, "семя, пролитое впустую", "странный ветер", "молчащая дверь", безумие и мука. И — умножение демонов; "козлоногий, рыжий народ все множился". И — падение героя (Набокова?) в пропасть непомерной глубины — от рая седьмой строки до ада последней.
В общем, достаточно емкое произведение: век XX — и предвечность, рай и преисподняя, три явных космических стихии — и подразумеваемая четвертая, намеки на сакрально-эротические фрески Помпеи ("и в вольной росписи стена"), скрытые цитаты из Луриа, Пушкина, Гоголя, Розанова, воспоминания детства (можно и так понимать строки о дочке мельника), и — я думаю — многое, многое другое.
Примечание Ю.С. Поскольку сканер мне только посулили летом, а потом передумали дарить, а набирать вручную мне некогда, довольствуйтесь косыми переснимками страниц таинственного гримуара.
