Грассирующие графоманы

Вчера имела неудовольствие освежить в памяти Эмиля Золя: чудовищный графоман. И Бальзак графоман, и Дюма-пер — нечеловеческая плодовитость и слишком много пустословия. Понятно, что это впечатление вызвано историческим становлением романного жанра во Франции (под влиянием французского романа так многословны русские классики и литераторы второго-третьего ряда), но все-таки Золя невыносим, и нет в нем никакого "социального протеста и борьбы обездоленных за свои права", а есть наблюдения вивисектора над корчащимися зверушками, и научная теория, под которую он свои опыты подгоняет.

"Жерминаль" омерзителен. "Чрево Парижа" хотя бы сочными описаниями рынка любопытно; "Нана" — известно чем. Помню, в Краевой на руки "Нана" не выдавали, приходилось в зале читать, и некоторые подружки-сокурсницы взяли методы героини на вооружение, не вняв предостережению автора: ой, загнётесь, девочки, разоряя самцов, сами погибнете и красоту потеряете. Так и сталось с дурами.

Впрочем, "Человеческую комедию" Бальзака читала в университете с удовольствием; Дюма с безконечными псевдоисторическими опусами приелся ещё в отрочестве. А с "Чревом Парижа" связано воспоминание из младенчества: едва лет пяти, летом у бабушки, хожу голопупо и с огромнейшим томом Золя без обложки — что я там вычитывала? Но запомнилось же описание утреннего Парижа с его рыночными рядами: живописец слова под стать фламандцам и малым голландцам, столь же избыточный, каковы "Лавки" Снейдерса. "Глянул в печку — а там Золя, Золя" (древний каламбур советский).