Ай да дедушка Иван!

(К предыдущему. Я нынче Офигения - древнегреческая героиня.)

Иван Сергеевич-то наш, постник и богомолец, чего разделывает:

Ты... так живо — стоишь передо мною... лежишь... на ножках черные шелковые ажурные чулки... высокие, до половины ляжек... — о, как люблю так! — розовое и черное... на тебе черного шелка тонкая - тонкая рубашечка... ты ее чуть подняла и смотришь на свои ноги... ты подняла ее выше... лодочки... и видно грудку из-за сникшего кружевного края... и все тело твое, розоватое, в перламутре, светится через тонкий шелк... Это так действует на меня... так влечет, так бурно обжигает... это твое «дэсу»... веет духами, нежными, дыханием твоего тела... я немею, я молюсь на тебя, на божество в тебе!., я приникаю к тебе, я ищу губами через прозрачный шелк ямочку на чреве, тот завиточек... какие сильные бедра у тебя! какие ноги!! ... какая в них сила, пьянящая сила страсти!., как они обнимают, не пускают уйти, хотят... этот изгиб в коленях... как он томит... зовет...

...Напиши же, наконец, о чулочках! Черных, конечно? да? Если бы было можно, я объяснил бы, что такое для меня — черные. Сочетание живого и — черного газа (шелка!)... — необъяснимо волнует!

«Трэфль» постараюсь найти, Герлена.

…томящего «герлен’а», тонкого-тонкого... — до помрачения.

И такая дребедень — целый день: чулочки — "герлен", "герлен" — чулочки. И мы на лодочке катались. Четыре тома исступлённых любовных писем.

А дедушке-то семьдесят два годочка, а жену чужую захороводил на тридцать лет моложе себя. "В редакцию пришло письмо".

Вы, нынешние, нут-ка!