Любовь к куклам

Леон Бакст. "Коппелиус и Коппелия".

Лет десяти отроду так боялась гофмановского "Песочного человека" (личные детские страхи: падающая зоркость близоруких длинных глаз и полярная ночь), а вот и Бакст: вторая картина со статуей как символом предельного ужаса.

— Коппелиус, Коппелиус, он похитил у меня лучший автомат... Двадцать лет работал я над ним — я вложил в него всю жизнь; заводной механизм, речь, движение — всё мое. Глаза, глаза он украл у тебя!

Немедленно вспомнился финал "Казановы" Феллини, печальный аутоэротизм вечного любовника с автоматоном-куклой.

И Блок ещё, с "Балаганчиком", где влюблённый болван восхищён обычным эхом из уст "картонной невесты":

Вы знаете все, что было и что будет. Вы поняли значение начертанного здесь круга.

Круга.

О, как пленительны ваши речи! Разгадчица души моей! Как много ваши слова говорят моему сердцу!

Сердцу.

О, Вечное Счастье! Вечное Счастье!

Счастье.

Тут кроется нечто невыносимо отвратительное, в этом влечении мужского сердца к мёртвой кукле (чучелу возлюбленной, как в моем очень раннем рассказе). Живая возлюбленная "создаёт проблемы", смеет быть сама по себе. (Сейчас эти некрофилы в большом энтузиазме: прогрессом обещаны секс-роботы, железный конь идет на смену капризной подружке!..)  Страшно, как в детстве, находиться в обществе пигмалионов. Как будто они сами, суетливые мертвецы, по-настоящему живы.