Об исповедальной прозе
Озлобленная лицекнижная война (легко гуглится "аглая топорова рецензия нацбест") повергла меня в глубокую меланхолию. Кто вправе отказать в существовании жанру исповедальной прозы? Кто вправе предписывать нормы приличий? Кто осмелится, кроме Господа Бога, утверждать, испытывает автор скорбь давней утраты или он искусно "монетизирует" свои телесные и душевные страдания?
Всё это представляется оголтелой дикостью "в стране Достоевского и Ахматовой".
Речь должна идти совершенно о другом: является ли текст событием художественной литературы. Если перед нами высокохудожественное, яркое и значительное произведение, литературная премия — его по праву первородства таланта. А комфортно ли читателям корчиться над "Смертью Ивана Ильича" или над отвратительными сновидениями Свидригайлова, дело вкуса.
Но литературный процесс не надо путать с собесом, как, помнится, комментировал решение букеровского жюри в далёком 1998-м критик Павел Басинский (тогда в короткий список "Букера" попали устные (!) воспоминания о "чижолой жисти" тёмной сибирской старухи, в литературной обработке одного ушлого журналиста). С тех пор литературный (премиальный!) процесс путают не только с собесом, но и больницей ("Саша помирает, просит мочёной морошки"). А литературных достоинств в страдальческих текстах днем с огнем не сыскать.
... Исповедальная проза как психотерапевтическое выговаривание травмы очень эффективна, знаю из собственного опыта.
Мне было всего двадцать пять лет, я овдовела, не могла ни есть, ни спать, — четыре месяца подряд мне удавалось уснуть на полтора-два часа и каждый раз снилось, что произошла ужасная ошибка или меня обманули: "сказали, что ты умер, а ты жив, какое счастье!", — и тут я просыпалась, вспоминала и начинала кричать. Тогда я в меру своих слабых сил захотела противостоять смерти, оставить в слове живой портрет погибшего Ромео, победить всепожирающее время. Наивно и дерзко, но этот ночной текст в "общих тетрадях", — каракули расплывались от слёз, — помог мне выжить. Таков был побудительный мотив для первой части "ВН", но уже над второй я работала с профессиональным холодом и зоркостью.
А что "Время нереально" соберет профессиональные награды, мне тогда и в голову не приходило. Совсем другая была цель: не дать призраку бедного возлюбленного сгинуть в темных водах Стикса и выжить самой. (И когда Роман Солнцев позвонил в Москву и сообщил: "тебе Астафьевскую премию даём", для меня это было полнейшим сюрпризом. И её "за литературу" дали, а не за "страдания писателя".)
И ещё важный критерий литературного качества: останется ли текст живым и читаемым спустя годы. Роман "ВН" сочинен и опубликован в 1995-97 годах; долгое время казался мне, исцелённой, тягостным воспоминанием о собственном смертельном недуге (однокоренные слова "страсть" и "страдание"), я отказывалась его издавать отдельной книгой.
Спустя двадцать три года роман вызывает чужую бешеную злобу и яростные споры. Постоянно предлагают переиздать. Буду переиздавать.
Всё это представляется оголтелой дикостью "в стране Достоевского и Ахматовой".
Речь должна идти совершенно о другом: является ли текст событием художественной литературы. Если перед нами высокохудожественное, яркое и значительное произведение, литературная премия — его по праву первородства таланта. А комфортно ли читателям корчиться над "Смертью Ивана Ильича" или над отвратительными сновидениями Свидригайлова, дело вкуса.
Но литературный процесс не надо путать с собесом, как, помнится, комментировал решение букеровского жюри в далёком 1998-м критик Павел Басинский (тогда в короткий список "Букера" попали устные (!) воспоминания о "чижолой жисти" тёмной сибирской старухи, в литературной обработке одного ушлого журналиста). С тех пор литературный (премиальный!) процесс путают не только с собесом, но и больницей ("Саша помирает, просит мочёной морошки"). А литературных достоинств в страдальческих текстах днем с огнем не сыскать.
... Исповедальная проза как психотерапевтическое выговаривание травмы очень эффективна, знаю из собственного опыта.
Мне было всего двадцать пять лет, я овдовела, не могла ни есть, ни спать, — четыре месяца подряд мне удавалось уснуть на полтора-два часа и каждый раз снилось, что произошла ужасная ошибка или меня обманули: "сказали, что ты умер, а ты жив, какое счастье!", — и тут я просыпалась, вспоминала и начинала кричать. Тогда я в меру своих слабых сил захотела противостоять смерти, оставить в слове живой портрет погибшего Ромео, победить всепожирающее время. Наивно и дерзко, но этот ночной текст в "общих тетрадях", — каракули расплывались от слёз, — помог мне выжить. Таков был побудительный мотив для первой части "ВН", но уже над второй я работала с профессиональным холодом и зоркостью.
А что "Время нереально" соберет профессиональные награды, мне тогда и в голову не приходило. Совсем другая была цель: не дать призраку бедного возлюбленного сгинуть в темных водах Стикса и выжить самой. (И когда Роман Солнцев позвонил в Москву и сообщил: "тебе Астафьевскую премию даём", для меня это было полнейшим сюрпризом. И её "за литературу" дали, а не за "страдания писателя".)
И ещё важный критерий литературного качества: останется ли текст живым и читаемым спустя годы. Роман "ВН" сочинен и опубликован в 1995-97 годах; долгое время казался мне, исцелённой, тягостным воспоминанием о собственном смертельном недуге (однокоренные слова "страсть" и "страдание"), я отказывалась его издавать отдельной книгой.
Спустя двадцать три года роман вызывает чужую бешеную злобу и яростные споры. Постоянно предлагают переиздать. Буду переиздавать.