С Пушкиным на дружеской ноге
Вчерась у Пушкина побывала, на Мойке, 12. Впрочем, эти одиннадцать комнат я видела в прошлом тысячелетии (какие-то патриотические поэты тогда выступали и зазвали на вечер). Сотрудники пристроили меня к последней экскурсии. Пока дожидалась, наблюдала сменяемые вереницы щуплых школьников, уткнувшихся в свои телефончики, и школьниц в ультрамини, с увесистыми "традиционными ценностями" в обтяжку (выражение похищено у жижиста "Халдея"), верхними и нижними. На кой им сдался ас пушкинд, военный лётчик, и его нелепая смерть из-за жены? Глазки у племени младого, незнакомого — в рыбьей плёнке. И на экскурсии ухитрялись в "вконтактик" пялиться.
Пушкин-пушкин-пушкин, — бюстик, брошка, альбомчик, "где же кружка", — сувенир, как в фильме "Бакенбарды". И масонско-советская шарманка "невольник чести пал, затравленный самодержавием, ему было нечем дышать" скрипит по-старому, бывалому. Но я-то Бориса Садовского помню.
Любопытно, как много юных девиц, выхоленных не плоше гения чистой красоты, служит в музее. "Не скушно ли тут?" — спросила младую деву с оперным именем Виолетта. "О, тут много весёлого бывает". Не менее трёх мимолётных видений сокрылось за дверями с деловым видом. В их лета я бы бежала оттуда.
В детской букварь открыт на согласной Ща — Щастье.
В будуаре ноты лежат — "Дон Джованни".
И почти подлинные книги в кабинете (настоящие, с пушкинскими заметками, известно где).
По бальным туфлям (кожа, атлас) Натальи Николаевны ясно, что ножка (ступня) её узка, но длинновата, не так уж и мала.
Клок волос в медальоне (и опять вспомнился Садовской: "бакенбарды на клочки изрезали, пока лежал покойник в Конюшенной церкви").
И стволы роковые Лепажа не те. Зато анонимки натуральные. Кстати, чему в наш век учит эта история: "разослали друзьям копии "диплома рогоносца", Пушкину тоже"? — игнорить троллей. И друзья должны были порвать анонимные пасквили, и самому адресату не следовало читать писем без подписи. Соблюдать нужно социальную гигиену. Лезет анонимная дрянь с пакостью — усердно дави её; лезет с мнимым сочувствием — дави еще усерднее.
И всё это по книгам знакомо: Бонди, Цявловский, Гершензон, Гейченко, Жирмунский, Лотман, Лернер, Тынянов, Садовской, Барабтарло...
И всё-таки с возрастом его начинаешь ценить выше Лермонтова (в юности — наоборот).
Он живой. Есть ощущение живого присутствия (скорее, во дворике), всё, как напророчил сам себе.