Кн. Наталия Кугушева. Три стихотворения

ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ

Шуршит китайский шелк на серебре парчи,
Гранатов бархат спущенной портьеры,
И Страдивариус, казалось мне, звучит
В руках искусного седого кавалера.

Венецианские мерцают зеркала,
Хрусталь и золото – тяжелые флаконы,
Быть может, дю-Барри по капле пролила
На пурпур столика тревогу благовонья.

В брюссельских кружевах запуталась серьга
Прохладной каплей синего сапфира,
И белый горностай белее, чем снега,
И холоднее северной Пальмиры.

Так хрупок звон фарфоровых вещей,
Саксонской старины изящны безделушки,
На синей чашке пастушок в плаще
Нашептывает нежное пастушке.

А рядом древние уродцы в хоровод
Сплелись, больные персонажи Гойи –
Три тонких головы, раздувшийся живот,
И в сладострастной пляске слиты трое.

Люблю бродить в спокойной тишине,
Перебирать века влюбленными руками,
И жаль – людей и жизни больше нет,
Но жизнь вещей безсмертнее, чем память.

1930-е

* * *
Я больше не пишу ни прозы, ни стихов,
К молчанью тайному приготовляя душу,
Очарованьем древним стройных слов
Покой души крылатой не нарушу.

Соблазн певучий страшен и велик.
Как смертный грех – словесное распутство.
И черной магией в веках страницы книг,
И искушением лежит в веках Искусство.

Бесовской прелестью завороженный слух
Приносит в мир лукавый ветер страсти,
И человеческий безсмертный дух
Не ищет мудрости, а ищет счастья.

И безпокойная, как музыка, любовь
Врывается, враждебная и злая,
Крутую человеческую кровь
Кромешным пламенем печали зажигая.

26 мая 1948

НОВОДЕВИЧИЙ

Весной персидская сирень,
Надменных гроздий тяжесть.
От башен стрельчатая тень
Средневековьем ляжет
На грустный монастырский сад,
И на сирень. И на закат.

Песок дорожек для живых,
И белый мрамор мертвым.
И голос древности затих
На буквах полустертых.
Лишь стены берегут кругом
Сирень, покой, последний дом.

6 февраля 1951

Александр Соболев (жижист lucas-v-leyden):

– Это действительно совершенно дикая история. Наталья Кугушева была инвалидом детства, горбуньей, но, несмотря на это, благодаря таланту, живому нраву и некоторому везению, она заняла свое место в поэтической Москве конца 1910-х – начала 1920-х годов. Она упоминается регулярно в мемуарах и всегда с положительными коннотациями. Ей не удалось напечатать ни одной книжки при жизни, 20, может быть чуть побольше стихотворений, притом что писала она их в большом количестве, и стихи хорошие. Но бывают такие люди чуть-чуть опоздавшие к своему времени. Буквально уже издательство было готово ее напечатать, но началось схлопывание вольной печати. Ее это не очень тяготило благодаря и веселому нраву и удаче в семейной жизни, каковая удача потом сменилась, ее муж, который был сильно старше ее, заболел и умер. Она вышла замуж второй раз за очень занятного человека, он был специалистом по кремации. Многие помнят соответствующий комический момент в романе Ильфа и Петрова, когда там обсуждается колумбарий и крематорий. Как раз у истоков этого крематорского дела стоял ее муж Гвидо Бартель, которого в первые недели войны, как этнического немца, выслали в Казахстан. И она, как настоящая декабристская жена, поехала за ним. Там через некоторое время его арестовали, расстреляли ни за что, естественно. Она осталась в Казахстане, и ее не пускали обратно, потому что система эта дикая депортации, она не предусматривала возможности добровольного отъезда. То есть здесь в тонкой детали видно, как работают шестеренки государства: они не допускают возможности человеческой реакции, самопожертвования. И она, бедняжка, осталась на бог знает сколько лет в Казахстане в чудовищных условиях, без средств к существованию, опять-таки, потому что она попала между жерновов этой машины, она никто, она не заключенная, у которой выйдет срок, и она не ссыльная, которую отпустят после войны. В ужасных, диких, совершенно чудовищных бытовых условиях она там жила, переписывалась с оставленными друзьями на большой земле, писала стихи. Видно, как эта травинка пробивается через асфальт, как слово, ничтожная бумажка оказывается сильнее всего этого ужаса. Она переписывает от руки стихотворение написанное и как бутылку в океан посылает одно письмо своей подруге, а подруга сама арестована и сама в лагере, другое письмо своему московскому приятелю. Почта идет бог знает сколько, письма пропадают, люди вокруг умирают, но эти стихи уцелели и дожили до нашей дней. После чудовищной многолетней бюрократической переписки ее отпустили, запретили селиться в пределах ста километров от столиц и университетских центров, потому что больная, полуслепая пожилая женщина представляет смертельную опасность для советской власти. Она с подругой уехала в Малоярославец, она уже очень плохо видела. И подруга, та самая, которая была в лагере, тоже освободилась, перепечатала для нее полный цикл ее стихов. И она стала пытаться их куда-то пристроить, написать стихотворение для "Мурзилки", заставила себя какую-то оптимистическую ерунду сочинить. Но ничего не вышло. Потом этот карточный домик вокруг нее тоже развалился. Умерла подруга, сама Наталья Петровна, наша героиня, ослепла и умерла в доме для престарелых, могила ее неизвестна. Вот это судьба русского поэта. Все, что мы сейчас можем сделать перед этим ужасом, который был здесь еще совсем недавно, – это этих людей вспомнить и те клочочки, которые остались, зафиксировать. Стихи, которые для нее были главным делом ее жизни, единственное, с чем она связывала хотя бы гипотетическую надежду на бессмертие, вот это мы можем переписать в архивах, напечатать, прочитать, обсудить, и у нее будет 100, 200, 500 читателей, то, о чем она мечтала, и то, что она никогда не получила при жизни. Вот такая посмертная справедливость (Радио "Свобода").