МАЙЕРЛИНГ

МАЙЕРЛИНГ

В час полуночи печальный, наскучив пыльными фолиантами отреченной науки, очиню перо на старинный манер. Для моей истории белое гусиное перо не годится – но вот оно, чернее траура, мрачнее неутешной скорби, оброненное из левого крыла Корвинуса, духа священных дней древности, кошмара безумного Эдгара и родовой птицы венгерских королей.

Над городом встаёт луна, огромная, как выщербленный рыцарский щит, Чёрная Богиня любви и боли, сулящая мигрени и путанные сны. Сны обо всех раненных солдатах, сошедших с ума оттого, что их оставили ночевать под волчьим солнышком; обо всех ангельских крошках, покинувших тёплую постель и ступивших на скользкую черепицу в надежде прогуляться по лунному лучу; обо всех юных девах, коих выманили в полночь на свидание, а за поруганную честь расплатились призрачным лунным серебром.

Сны о тебе. Разве ты не живее в смерти, нежели я – в постылой иллюзии жизни? «Когда войдешь ты, ночь, в жилище»… Послушайте, добрые люди, печальную повесть, жалостную для всех, кто любит.

…Во тьме античной маской белеет лицо умирающего, всхлипы блаженства и боли нарастают вагнеровским аккордом, смрад заживо гниющего тела ещё резче от ароматов увядающих роз, георгинов, астр, лилий – больничная палата обратилась в закулисье. Ведь тебе нынче 25 лет, улыбающиеся сквозь слёзы посетители спешат прикрыть цветами разверзающуюся для тебя пасть земли. Ту рыжую глину!

«Ах, прости-прощай, мой сердешный друг, прощай, будь здорова!»

…Морозные дымы над охотничьим замком, над гробовыми елями в снегу. В замке – огонь каминов, сладкое горячее вино, пуховые постели. И всё для милой гостьи уставлено живыми розами – алые и белые розы в январе, из императорских оранжерей, без неуместного намёка на камелии. Ручной ворон картавит: «Маррия! Рррудольф!»

– Отец говорит мне о долге перед Империей, я дал ему клятву расстаться с Вами, и это наша последняя ночь. Жизнь без любви не имеет смысла. Любовь сильнее смерти, сильнее долга. Вы помните, Мария: «О, дай нам забвенье, дай нам покой, страстно желанная смерть в Любви!»

Помнит ли она «Тристана и Изольду»? Весь декабрь 1888 года в Венской Опере с большим успехом шел цикл опер Рихарда Вагнера. В тот вечер кронпринц смотрел из своей ложи не на сцену, где смерть соединяла несчастных любовников. Наутро прислал записку: «В Опере не было никого прекраснее Вас. Я люблю Вас. Ваш Р.»

Вся Вена находит, что никого нет прелестнее юной баронессы Вечера. Десять знатнейших женихов Империи наперебой сватаются к ней, но Мария отвечает: «Мне кажется, что я рано умру:  у меня короткая линия жизни на ладони».

Ей всего 17, и она так пленительно хороша, что венские модистки шепчутся, что с маленькой баронессой Вечера в салон входит солнце. Синеокая, с ленивой грацией расцветшего тела, с каскадом иссиня-чёрных кудрей, Мария жадно ждёт счастья, недаром в детстве прислуга рассказывала ей сказки: растёт, как цветок, девица-красавица, ждёт суженого-ряженого, принца на белом коне. Сказка сбудется – прекрасный принц встретит тебя, поцелует, похитит и увезёт в чудесный замок в зачарованном лесу, где после ночи любви всадит тебе пулю за левое ухо, завалит твое нагое тело пуховыми подушками и пойдёт пить с друзьями коньяк с шампанским. Сам застрелится позже, послав письма родителям. Терновник не сплетёт брачного полога над вашей общей могилой.

…«Мой сердешный друг, меня воспомянешь!» Ах, я всё отлично помню. Проклятие памяти, избави мя, Богородице, от многих и лютых воспоминаний, и нощных мечтаний, и от всех вражьих действ свободи мя. Матерь Света, помоги мне забыть!

– Умрём вместе. Будем вместе и в смерти, неразлучны, как в жизни. Милая, умоляю, умрём вместе…

Жар плавит его тело, черты оплывают воском.

– Эти месяцы, неподвижный в постели, я вспоминаю свою жизнь. Но помню только тебя, как мы бродили по городу, ссорились, любили… Ты всегда меня бросала. Теперь не бросай меня! Уйдём вдвоём! Я вспоминал свою жизнь, а это ты была моей жизнью!

Тихий шелест и едва внятное потрескивание пластинки под иглой, – безнадежно устарелые приметы грянувшего дуэта.

«Мы вместе, обнявшись,

очи смежим навек!»

Ночью в палате, едва погаснет свет, шелест хитиновых мерзостных крылышек, живой ковёр на кафельном полу. Изольда выносит горшки, клянчит у сестёр морфий и реланиум, чтобы умирающий мог ненадолго уснуть.

Какие мрачные на окнах шторы. Твой кораблик идёт ко дну, мой дружочек, драные паруса больничных простыней окутали иссохшую плоть, в позвоночнике – две пробоины, твоя кровь выцветает этой осенью.

«Уйдём, вместе уйдём в безконечный покой, блаженство тьмы и тишины! Великую ночь без рассвета встретим в объятиях друг друга, и пусть погаснет мысль и боль… Непробудный сон взаимной любви…» – зовёт музыка. Помнишь, вышло прекомично: в университете на лекциях по истории музыки старик Лозинский сообщил нам, студьозусам: «О Вагнере я ничего рассказывать не буду, он был антисемит!» – однако в филармонии тем же вечером – черный фрак, белый пластрон манишки – предварил концерт лирическим рассказом о сумрачном германском гении.

«Как же тебя понять, напев старинный, грустный?»

– Время течёт сквозь нас вместе с умирающей кровью, наше «сейчас» превращается в «тогда». Как это больно. Больно, милая!

– Ведь ты был мне обещан, я знаю это.

«Спустись на землю, ночь любви!»

– Я без тебя жить не стану, не хочу.

– Сказки Венского леса! – восклицаешь ты, оскалившись.

– Я не стану жить!

Превозмогая пытку, с усилием гладишь меня по мокрой щеке, шепчешь с усилием, в два слога:

– Со-врёшь.

Прядь мёртвых волос в медальон. Привкус тлена в поцелуях, кладбищенская богиня снизошла к нам в протяжённом и безрадостном соитии, я внесу две монеты за тебя, синеглазый Адонис, в храм Венеры Либитины.

«О, вечный Мрак!

Чудный Мрак!

О, Святая Ночь Любви!»

…Прочь отсюда, птица злая!

«Рррудольф, Маррия!»

Слишком сильная любовь – помеха зверской похоти, и ночь накануне двойного самоубийства кронпринц провёл с разбитной куртизанкой Митци Каспар. На железном кольце своего предка, короля Людовика Святого, Рудольф велел выгравировать инициалы I.L.V.B.I.D.T – цитату из вагнеровской оперы – „In Liebe vereint bis in dem Tode“ – «Соединенные в любви и в смерти» – и подарил фамильную реликвию маленькой баронессе.

«Я счастливее в смерти, чем в жизни», – пишет Мария Вечера в предсмертном письме родным. – «Кто рано умирает, тот особенно дорог Господу».

«Так, через смерть соединенные навеки, неразлучные, без пробужденья, без конца, без страха, без имен, навеки слитые в объятиях любви, отдавшись наконец себе самим всецело, мы жили бы одной любовью!» – внушает Изольде голос ее Тристана, чей мозг источен бледным червём наследственного проклятия Габсбургов. Его мигрени настолько мучительны, что доктора прописывали ему морфий.

Официальная телеграмма для дипломатов: «Наследник престола трагически погиб в результате несчастного случая на охоте». – «А вот, господа хорошие, упоительно-сладостная смерть Рудольфа и Марии!» – всего за пару медяков на улицах Вены богемские проходимцы кажут картинки в волшебном фонаре.

Исполнясь зловещим весельем, отметим дьявольские подробности: после 77 репетиций первый исполнитель партии Тристана потерял голос и сошёл с ума; дабы выпрямить труп Марии, убитой своим возлюбленным, родственники и полицейский комиссар засунули ей метлу под платье, накинутое кое-как. Мёртвое лицо скрыла густая вуаль: покойницу под окоченевшие руки вели до экипажа и везли сидя несколько часов до последнего пристанища в монастырской земле. Рудольф же, убийца и самоубийца, упокоился в фамильном склепе.

На месте замка Майерлинг безутешным императором возведена часовня. Там, где было ложе любви и смерти, расположен алтарь.

…– «Подай мне напиток смерти, Бранжена».

Виновата служанка, перепутавшая сосуды, – кровью текло то колдовское вино. Три года назад он принял волшебный напиток, ведьмино зелье из моих рук. Нашему браку всего лишь три года – и целая вечность взаимного растворения, смертельного объятия, самозабвения.

Палата пуста.

– Что вы здесь делаете? – голос сестры в белом. – Палата на дезинфекции.

– А где же…

– Выбыл. Еще в пятницу выбыл.

И шторы затмили солнце, выгнувшись парусами.

Майерлинг, Майерлинг.