Розанов и Садовской
В.В. Розанов
ЕЩЕ ОДНО БУРЛЕНИЕ...
Борис Садовский. Ледоход. Статьи и заметки.
Петроград. 1916 г. Издание автора. Стр. 206.
Борис Садовский, можно сказать, за свой счет и рискуя ребрами, громит печатную современность. В этом смысле дано и заглавие его сборнику: «Ледоход».
Т. е. «весна и день», «лето придет» и, с другой стороны, «зима проходит». Предисловие в книге — боевое: ну, и многие-многие из пишущей братии протянут автору руку, хотя масса лжебратии затопают на него ногами и, чего доброго, устроят ему рецензентский (ведь теперь в журналах и газетах критики нет?) кошачий концерт. Он пишет и, написав верно, бросил гневно перо на пол:
«Ледяные затворы, стерегущие нашу рыбью жизнь, трескаются и сплывают, а близкий ледоход готовится умчать в жизненное море последние осколки рыбьей литературы.
Надо ли говорить, до чего все мы, писатели и читатели, страдаем и задыхаемся под сводами литературного льда? Нам не дают дышать свободно свои же братья-писатели, нас давят всяческие цензуры. Ах, цензура либеральная горше цензуры военной!
Самозванцы, люди с улицы, глашатаи толпы, непомнящие родства, хватают писателя за горло и приказывают молчать. Журнальные столбцы превратились давно в грязные участки, откуда несутся властные окрики: не пущать! Со всех литературных застав торчат угрожающие рогатки, и горе неосторожному, кто осмелится поднять голос в этом кромешном царстве.
Русский писатель не смеет быть самим собой, ежели не хочет быть оплеванным и забитым. В лучшем случае из него выходит самодовольный червонец, смесь золота и установленной лигатуры с пробою и клеймом.
Мы не знаем и не знали никогда наших великих писателей в их подлинном виде. Их нам искусно подделывают, как фальшивые деньги. Замалчивают одно, подчеркивают другое. И мы не смеем отбросить ложный стыд и прямо смотреть в глaзa истории.
Конец литературщины не за горами. Явное обмельчание толстых журналов, никем не читаемых и давно никому не нужных, показывает, что добровольная цензура писателю и читателю одинаково ненавистна. Все чаще раздаются отдельные свободные голоса, падающие живыми семенами в родную почву.
Всего ужасней, конечно, наша роковая оторванность от жизни.
Мы жизни не верим и прячемся от нее старательно в бумажную крепость. Не верим мы и в самих себя. Кажется, Белинский, умирая, просил, чтобы в гроб ему положили под голову последнюю книжку «Отечественных Записок». Вдумаемся пристальнее в эту легенду: какое духовное убожество в ней сказалось! Несчастный! — неужели не знал он, какие священник вложит ему в мертвую руку несравнимые по силе и красоте слова, какие над телом его прозвучат вдохновенные молитвы?»
Белинский, конечно, этого не знал. Никто так далеко от русской действительности не отвел русскую литературу, как Белинский.
«Так и литература русская, подобно Белинскому, духовному своему отцу, доныне с презрением отвращается от многообразия жизни, от вечного искусства, от религии, от здравого смысла. Не явно ли, что для людей, отходящих от огненных глаголов Дамаскина к мертвечине литературной, невыносимо всякое проявление свободного духа?
Лет через 50 после кончины Белинского одному известному журналисту простодушный читатель из крестьян прислал трогательное приглашение на свадьбу дочери, приложив на дорогу деньги. Газетчик снисходительно посмеялся и, возвратив мужику проездные, остался в своей редакции. Он поступил умно. Несомненно, в деревне ждали от него напутствия молодым, мудрого совета, может быть — поучений. А чему способен научить ближнего русский литератор и что может сказать он народу на свадебном торжестве?
Да ледоход близок, — и никакими рогатками его не сдержать».
Выписка длинна... Но разве читатель не хотел бы и не хочет, чтобы о положении русской литературы было сказано так ярко, твердо, с этими разительными примерами Белинского и крестьянина, — и потому, увы, так длинно. За эту зиму вот уже второй раз и вот еще другой поэт становится так ярко против репетиловщины нашей журналистики, ее «застенка», ее «хамства», ее поклонения тоже хаму-читателю с его «рублем» и рыночною «славой», которую он дает... Так же точно и о том же приблизительно предмете высказался поэт А. А. Блок в предисловии к изданным им стихотворениям А. Григорьева.
Но... где боль — там и крик. А крик некрасив в литературе, в художестве, некрасив особенно у поэтов. Эта «горькая участь» публицистов — ругаться, а поэты должны действовать «веяниями». Резкого и немного режущего тона предисловия гораздо лучше достигает текст книги, посвященной Лермонтову, особенно много: Фету, Баратынскому, Толстому, Языкову и Гоголю, Каролине Павловой, Тургеневу, Вячеславу Иванову, А. И. Ремизову.
1916
Борис Садовской. 1910-е.
ЕЩЕ ОДНО БУРЛЕНИЕ...
Борис Садовский. Ледоход. Статьи и заметки.
Петроград. 1916 г. Издание автора. Стр. 206.
Борис Садовский, можно сказать, за свой счет и рискуя ребрами, громит печатную современность. В этом смысле дано и заглавие его сборнику: «Ледоход».
Т. е. «весна и день», «лето придет» и, с другой стороны, «зима проходит». Предисловие в книге — боевое: ну, и многие-многие из пишущей братии протянут автору руку, хотя масса лжебратии затопают на него ногами и, чего доброго, устроят ему рецензентский (ведь теперь в журналах и газетах критики нет?) кошачий концерт. Он пишет и, написав верно, бросил гневно перо на пол:
«Ледяные затворы, стерегущие нашу рыбью жизнь, трескаются и сплывают, а близкий ледоход готовится умчать в жизненное море последние осколки рыбьей литературы.
Надо ли говорить, до чего все мы, писатели и читатели, страдаем и задыхаемся под сводами литературного льда? Нам не дают дышать свободно свои же братья-писатели, нас давят всяческие цензуры. Ах, цензура либеральная горше цензуры военной!
Самозванцы, люди с улицы, глашатаи толпы, непомнящие родства, хватают писателя за горло и приказывают молчать. Журнальные столбцы превратились давно в грязные участки, откуда несутся властные окрики: не пущать! Со всех литературных застав торчат угрожающие рогатки, и горе неосторожному, кто осмелится поднять голос в этом кромешном царстве.
Русский писатель не смеет быть самим собой, ежели не хочет быть оплеванным и забитым. В лучшем случае из него выходит самодовольный червонец, смесь золота и установленной лигатуры с пробою и клеймом.
Мы не знаем и не знали никогда наших великих писателей в их подлинном виде. Их нам искусно подделывают, как фальшивые деньги. Замалчивают одно, подчеркивают другое. И мы не смеем отбросить ложный стыд и прямо смотреть в глaзa истории.
Конец литературщины не за горами. Явное обмельчание толстых журналов, никем не читаемых и давно никому не нужных, показывает, что добровольная цензура писателю и читателю одинаково ненавистна. Все чаще раздаются отдельные свободные голоса, падающие живыми семенами в родную почву.
Всего ужасней, конечно, наша роковая оторванность от жизни.
Мы жизни не верим и прячемся от нее старательно в бумажную крепость. Не верим мы и в самих себя. Кажется, Белинский, умирая, просил, чтобы в гроб ему положили под голову последнюю книжку «Отечественных Записок». Вдумаемся пристальнее в эту легенду: какое духовное убожество в ней сказалось! Несчастный! — неужели не знал он, какие священник вложит ему в мертвую руку несравнимые по силе и красоте слова, какие над телом его прозвучат вдохновенные молитвы?»
Белинский, конечно, этого не знал. Никто так далеко от русской действительности не отвел русскую литературу, как Белинский.
«Так и литература русская, подобно Белинскому, духовному своему отцу, доныне с презрением отвращается от многообразия жизни, от вечного искусства, от религии, от здравого смысла. Не явно ли, что для людей, отходящих от огненных глаголов Дамаскина к мертвечине литературной, невыносимо всякое проявление свободного духа?
Лет через 50 после кончины Белинского одному известному журналисту простодушный читатель из крестьян прислал трогательное приглашение на свадьбу дочери, приложив на дорогу деньги. Газетчик снисходительно посмеялся и, возвратив мужику проездные, остался в своей редакции. Он поступил умно. Несомненно, в деревне ждали от него напутствия молодым, мудрого совета, может быть — поучений. А чему способен научить ближнего русский литератор и что может сказать он народу на свадебном торжестве?
Да ледоход близок, — и никакими рогатками его не сдержать».
Выписка длинна... Но разве читатель не хотел бы и не хочет, чтобы о положении русской литературы было сказано так ярко, твердо, с этими разительными примерами Белинского и крестьянина, — и потому, увы, так длинно. За эту зиму вот уже второй раз и вот еще другой поэт становится так ярко против репетиловщины нашей журналистики, ее «застенка», ее «хамства», ее поклонения тоже хаму-читателю с его «рублем» и рыночною «славой», которую он дает... Так же точно и о том же приблизительно предмете высказался поэт А. А. Блок в предисловии к изданным им стихотворениям А. Григорьева.
Но... где боль — там и крик. А крик некрасив в литературе, в художестве, некрасив особенно у поэтов. Эта «горькая участь» публицистов — ругаться, а поэты должны действовать «веяниями». Резкого и немного режущего тона предисловия гораздо лучше достигает текст книги, посвященной Лермонтову, особенно много: Фету, Баратынскому, Толстому, Языкову и Гоголю, Каролине Павловой, Тургеневу, Вячеславу Иванову, А. И. Ремизову.
1916
Борис Садовской. 1910-е.