Прощание

Матушка в приходской церкви заказала панихиду и сорокоуст, купила свечи, помолилась за панихидой о новопреставленном чтеце Геннадии. Настал третий день и его похороны в Америке, но для любви нет расстояний, ни пространства, ни времени.

"Я родился и выросъ въ Просвирниномъ переулкѣ на Срѣтенкѣ, на Срѣтенье. Правда, улица названа по монастырю, а тотъ — въ честь срѣтенья на этой дороги Владимірской иконы Божіей Матери". В Сретение и ушёл в небесную Сретенку.

Молились за эти два года мы о нем много, и у Блаженной Ксении просили милости, и у Преподобного Сергия, но воля Божия о нем была иная. Для этого мiра Геннадий Александрович был слишком хорош.

"Я не зналъ о старомъ обычаѣ идти къ блаж. Ксеніи! Какъ это хорошо, какъ бы я хотѣлъ пойти". Она и встретит, Ксеньюшка.

(Трогательная подробность: из церкви мать принесла календарик с фотографией о. Василия Ермакова, нашего петербургского праведника, который тоже меня знал и любил, хотя его духовным чадом я не была, и чью кончину в стылом феврале 2007-го забыть невозможно — когда слёзы примерзали к щекам, а мы стояли часами перед Серафимовским храмом, чтобы проститься с дорогим батюшкой. "Смерти нет, у Господа все живы".)

***
Сегодня на сайте "Сноб.ру" Михаил Эпштейн пишет:

"Геннадий был человеком необычайно твердых взглядов, "strong opinions" (название одной из книг Набокова), которые в наше релятивистское время часто вызывали непонимание, — и несгибаемо придерживался того, что считал единственно верным. Он был исключительно взыскателен и к себе, и к другим, не прощал ни литературной пошлости, ни политического конформизма. На шкале твердости минералов, от талька (1) до алмаза (1600), он занял бы наивысшее место, у него был воистину алмазный характер. Например, даже в частных письмах он писал по правилам дореволюционной орфографии, считая, вслед за Буниным, Набоковым, Дм. Лихачевым, что новая уродует русский язык. Такое упорство не слишком располагало к нему ряд коллег, редакторов и корректоров. Геннадий любил старую Россию и рассматривал октябрьскую революцию как гибель русской цивилизации. Перестройка 1980-х и либерализация 1990-х гг. не вызывали у него никаких надежд и иллюзий, и теперь я склонен соглашаться с ним больше, чем раньше.

... При всей своей наружной аристократической отстраненности, он был одним из тех редких людей, который брал на себя ответственность за тех, "кого приручил", и окружал их трогательной, неотступной заботой".

(Это правда, — Ю.С. — Подробности сложила в сердце своем.)